Добавить в избранное

Форум площадки >>>

Рекомендуем:

Анонсы
  • Евсеев Игорь. Рождение ангела >>>
  • Олди Генри Лайон. Я б в Стругацкие пошел – пусть меня научат… >>>
  • Ужасное происшествие. Алексей Ерошин >>>
  • Дрессированный бутерброд. Елена Филиппова >>>
  • Было небо голубое. Галина Дядина >>>


Новости
Новые поступления в библиотеку >>>
О конкурсе фантастического рассказа. >>>
Новые фантастические рассказы >>>
читать все новости


Стихи для детей


Случайный выбор
  • Волшебный котёл  >>>
  • Ле Гуин, Урсула. Слово для...  >>>
  • Господин всех господ  >>>

 
Рекомендуем:

Анонсы
  • Гургуц Никита. Нога >>>
  • Гургуц Никита. Нога >>>





Новости
Новые поступления в раздел "Фантастика" >>>
Новые поступления в библиотеку >>>
С днём рождения, София Кульбицкая! >>>
читать все новости


Андреев Л. Н. Кусака

Автор оригинала:
Андреев Л. Н.

                               I



     Она  никому  не принадлежала; у нее не было собственного имени, и никто
не  мог  бы  сказать,  где  находилась она во всю долгую морозную зиму и чем
кормилась.  От  теплых  изб  ее отгоняли дворовые собаки, такие же голодные,
как  и она, но гордые и сильные своею принадлежностью к дому; когда, гонимая
голодом  или  инстинктивною  потребностью  в  общении,  она  показывалась на
улице,-  ребята бросали в нее камнями и палками, взрослые весело улюлюкали и
страшно,  пронзительно  свистали.  Не помня себя от страху, переметываясь со
стороны  на  сторону,  натыкаясь  на  загорожи  и людей, она мчалась на край
поселка  и  пряталась  в  глубине большого сада, в одном ей известном месте.
Там
     она зализывала ушибы и раны и в одиночестве копила страх и злобу.
     Только  один  раз  ее  пожалели  и  приласкали. Это был пропойца-мужик,
возвращавшийся  из  кабака. Он всех любил и всех жалел и что-то говорил себе
под  нос  о  добрых  людях  и  своих  надеждах на добрых людей; пожалел он и
собаку,  грязную  и  некрасивую,  на  которую  случайно  упал  его  пьяный и
бесцельный взгляд.
     -  Жучка!- позвал он ее именем, общим всем собакам.- Жучка! Пойди сюда,
не бойся!
     Жучке  очень  хотелось  подойти;  она  виляла  хвостом, но не решалась.
Мужик похлопал себя рукой по коленке и убедительно повторил:
     - Да пойди, дура! Ей-Богу, не трону!
     Но,   пока   собака  колебалась,  все  яростнее  размахивая  хвостом  и
маленькими   шажками   подвигаясь   вперед,   настроение   пьяного  человека
изменилось.   Он   вспомнил   все  обиды,  нанесенные  ему  добрыми  людьми,
почувствовал  скуку и тупую злобу и, когда Жучка легла перед ним на спину, с
размаху ткнул ее в бок носком тяжелого сапога.
     - У-у, мразь! Тоже лезет!
     Собака  завизжала,  больше  от  неожиданности  и  обиды, чем от боли, а
мужик,  шатаясь,  побрел  домой,  где  долго  и больно бил жену и на кусочки
изорвал новый платок, который на прошлой неделе купил ей в подарок.
     С  тех  пор  собака не доверяла людям, которые хотели ее приласкать, и,
поджав  хвост,  убегала,  а иногда со злобою набрасывалась на них и пыталась
укусить,  пока  камнями  и палкой не удавалось отогнать ее. На одну зиму она
поселилась   под  террасой  пустой  дачи,  у  которой  не  было  сторожа,  и
бескорыстно  сторожила  ее:  выбегала по ночам на дорогу и лаяла до хрипоты.
Уже  улегшись  на  свое  место,  она все еще злобно ворчала, но сквозь злобу
проглядывало некоторое довольство собой и даже гордость.
     Зимняя  ночь  тянулась  долго-долго,  и  черные окна пустой дачи угрюмо
глядели  на  обледеневший  неподвижный сад. Иногда в них как будто вспыхивал
голубоватый  огонек:  то отражалась на стекле упавшая звезда, или остророгий
месяц посылал свой робкий луч.



 

                   II

 
    
     Наступила  весна,  и  тихая  дача  огласилась  громким говором, скрипом
колес  и  грязным  топотом  людей,  переносящих  тяжести. Приехали из города
дачники,  целая  веселая  ватага  взрослых,  подростков  и детей, опьяненных
воздухом,  теплом  и  светом;  кто-то  кричал,  кто-то  пел, смеялся высоким
женским голосом.
     Первой,   с  кем  познакомилась  собака,  была  хорошенькая  девушка  в
коричневом  форменном  платье,  выбежавшая в сад. Жадно и нетерпеливо, желая
охватить  и  сжать  в  своих  объятиях  все видимое, она посмотрела на ясное
небо,  на  красноватые сучья вишен и быстро легла на траву, лицом к горячему
солнцу.  Потом  так же внезапно вскочила и, обняв себя руками, целуя свежими
устами весенний воздух, выразительно и серьезно сказала:
     - Вот весело-то!
     Сказала  и  быстро закружилась. И в ту же минуту беззвучно подкравшаяся
собака  яростно вцепилась зубами в раздувавшийся подол платья, рванула и так
же беззвучно скрылась в густых кустах крыжовника и смородины.
     -  Ай, злая собака! - убегая, крикнула девушка, и долго еще слышался ее
взволнованный  голос: - Мама, дети! Не ходите в сад: там собака! Огромная!..
Злюу-щая!..
     Ночью  собака  подкралась  к заснувшей даче и бесшумно улеглась на свое
место  под террасой. Пахло людьми, и в открытые окна приносились тихие звуки
короткого  дыхания.  Люди  спали,  были  беспомощны  и  не страшны, и собака
ревниво  сторожила  их:  спала  одним  глазом и при каждом шорохе вытягивала
голову  с  двумя  неподвижными  огоньками  фосфорически  светящихся  глаз. А
тревожных  звуков  было много в чуткой весенней ночи: в траве шуршало что-то
невидимое,  маленькое  и  подбиралось  к  самому  лоснящемуся  носу  собаки;
хрустела  прошлогодняя  ветка  под  заснувшей  птицей,  и  на  близком шоссе
грохотала  телега и скрипели нагруженные возы. И далеко окрест в неподвижном
воздухе  расстилался  запах  душистого,  свежего  дегтя и манил в светлеющую
даль.
     Приехавшие  дачники  были  очень  добрыми  людьми,  а  то, что они были
далеко  от  города, дышали хорошим воздухом, видели вокруг себя все зеленым,
голубым  и  беззлобным,  делало их еще добрее. Теплом входило в них солнце и
выходило  смехом  и  расположением  ко  всему  живущему.  Сперва  они хотели
прогнать  напугавшую  их  собаку и даже застрелить ее из револьвера, если не
уберется; но потом привыкли к лаю по ночам и иногда по утрам вспоминали:
     - А где же наша Кусака?
     И  это  новое имя "Кусака" так и осталось за ней. Случалось, что и днем
замечали  в  кустах  темное  тело, бесследно пропадавшее при первом движении
руки,  бросавшей  хлеб,-  словно  это  был  не  хлеб, а камень,- и скоро все
привыкли  к  Кусаке,  называли  ее  "своей"  собакой  и  шутили по поводу ее
дикости  и  беспричинного страха. С каждым днем Кусака на один шаг уменьшала
пространство,  отделявшее ее от людей; присмотрелась к их лицам и усвоила их
привычки:  за  полчаса до обеда уже стояла в кустах и ласково помаргивала. И
та   же   гимназисточка  Леля,  забывшая  обиду,  окончательно  ввела  ее  в
счастливый круг отдыхающих и веселящихся людей.
     -  Кусачка,  пойди  ко мне!- звала она к себе.- Ну, хорошая, ну, милая,
пойди! Сахару хочешь?.. Сахару тебе дам, хочешь? Ну, пойди же!
     Но  Кусака  не  шла:  боялась.  И  осторожно,  похлопывая себя руками и
говоря  так ласково, как это можно было при красивом голосе и красивом лице,
Леля подвигалась к собаке и сама боялась: вдруг укусит.
     -  Я  тебя люблю, Кусачка, я тебя очень люблю. У тебя такой хорошенький
носик и такие выразительные глазки. Ты не веришь мне, Кусачка?
     Брови  Лели  поднялись,  и  у самой у нее был такой хорошенький носик и
такие  выразительные глаза, что солнце поступило умно, расцеловав горячо, до
красноты щек, все ее молоденькое, наивно-прелестное личико.
     И  Кусачка  второй  раз  в своей жизни перевернулась на спину и закрыла
глаза,  не  зная  наверно,  ударят  ее  или  приласкают.  Но  ее приласкали.
Маленькая,  теплая  рука  прикоснулась  нерешительно  к  шершавой  голове и,
словно  это  было  знаком  неотразимой  власти, свободно и смело забегала по
всему шерстистому телу, тормоша, лаская и щекоча.
     - Мама, дети! Глядите: я ласкаю Кусаку!- закричала Леля.
     Когда  прибежали  дети,  шумные,  звонкоголосые, быстрые и светлые, как
капельки  разбежавшейся  ртути,  Кусака  замерла  от  страха  и беспомощного
ожидания:  она  знала,  что,  если теперь кто-нибудь ударит ее, она уже не в
силах  будет  впиться в тело обидчика своими острыми зубами: у нее отняли ее
непримиримую  злобу.  И  когда все наперерыв стали ласкать ее, она долго еще
вздрагивала  при  каждом  прикосновении  ласкающей руки, и ей больно было от
непривычной ласки, словно от удара.



 

                  III

 
    
     Всею  своею  собачьей душою расцвела Кусака. У нее было имя, на которое
она  стремглав  неслась  из  зеленой  глубины сада; она принадлежала людям и
могла им служить. Разве недостаточно этого для счастья собаки?
     С  привычкою  к  умеренности,  создавшеюся  годами  бродячей,  голодной
жизни,  она  ела  очень  мало, но и это малое изменило ее до неузнаваемости:
длинная  шерсть,  прежде  висевшая  рыжими,  сухими космами и на брюхе вечно
покрытая  засохшею  грязью,  очистилась,  почернела  и  стала лосниться, как
атлас.  И  когда  она  от  нечего  делать  выбегала к воротам, становилась у
порога  и  важно  осматривала  улицу вверх и вниз, никому уже не приходило в
голову дразнить ее или бросить камнем.
     Но  такою  гордою  и  независимою  она  бывала только наедине. Страх не
совсем  еще  выпарился огнем ласк из ее сердца, и всякий раз при виде людей,
при  их  приближении,  она терялась и ждала побоев. И долго еще всякая ласка
казалась  ей  неожиданностью,  чудом,  которого  она  не  могла  понять и на
которое  она  не могла ответить. Она не умела ласкаться. Другие собаки умеют
становиться  на  задние  лапки,  тереться  у  ног  и  даже  улыбаться, и тем
выражают свои чувства, но она не умела.
     Единственное,  что  могла  Кусака, это упасть на спину, закрыть глаза и
слегка  завизжать.  Но  этого  было мало, это не могло выразить ее восторга,
благодарности  и любви,- и с внезапным наитием Кусака начала делать то, что,
быть  может,  когда-нибудь  она  видела у других собак, но уже давно забыла.
Она  нелепо  кувыркалась,  неуклюже прыгала и вертелась вокруг самой себя, и
ее  тело,  бывшее  всегда таким гибким и ловким, становилось неповоротливым,
смешным и жалким.
     -  Мама,  дети!  Смотрите, Кусака играет!- кричала Леля и, задыхаясь от
смеха, просила:-Еще, Кусачка, еще! Вот так! Вот так...
     И  все собирались и хохотали, а Кусака вертелась, кувыркалась и падала,
и  никто  не  видел  в  ее  глазах  странной  мольбы. И как прежде на собаку
кричали  и  улюлюкали,  чтобы  видеть ее отчаянный страх, так теперь нарочно
ласкали  ее,  чтобы  вызвать  в ней прилив любви, бесконечно смешной в своих
неуклюжих  и  нелепых  проявлениях.  Не  проходило часа, чтобы кто-нибудь из
подростков или детей не кричал:
     - Кусачка, милая Кусачка, поиграй!
     И  Кусачка  вертелась,  кувыркалась  и  падала при несмолкаемом веселом
хохоте.  Ее  хвалили  при  ней  и за глаза и жалели только об одном, что при
посторонних  людях,  приходивших в гости, она не хочет показать своих штук и
убегает в сад или прячется под террасой.
     Постепенно  Кусака привыкла к тому, что о пище не нужно заботиться, так
как  в определенный час кухарка даст ей помоев и костей, уверенно и спокойно
ложилась  на  свое  место  под  террасой  и  уже  искала  и  просила ласк. И
отяжелела  она: редко бегала с дачи, и когда маленькие дети звали ее с собою
в  лес,  уклончиво  виляла хвостом и незаметно исчезала. Но по ночам все так
же громок и бдителен был ее сторожевой лай.



 

                  IV

 
    
     Желтыми  огнями  загорелась  осень,  частыми  дождями заплакало небо, и
быстро  стали  пустеть  дачи и умолкать, как будто непрерывный дождь и ветер
гасили их, точно свечи, одну за другой.
     - Как же нам быть с Кусакой?- в раздумье спрашивала Леля.
     Она  сидела,  охватив  руками  колени,  и  печально  глядела в окно, по
которому скатывались блестящие капли начавшегося дождя.
     -  Что  у  тебя  за  поза,  Леля!  Ну  кто  так  сидит?- сказала мать и
добавила:- А Кусаку придется оставить. Бог с ней!
     - Жа-а-лко,- протянула Леля.
     -  Ну  что  поделаешь? Двора у нас нет, а в комнатах ее держать нельзя,
ты сама понимаешь.
     - Жа-а-лко,- повторила Леля, готовая заплакать.
     Уже  приподнялись,  как  крылья  ласточки,  ее  темные  брови  и  жалко
сморщился хорошенький носик, когда мать сказала:
     -  Догаевы  давно уже предлагали мне щеночка. Говорят, очень породистый
и уже служит. Ты слышишь меня? А эта что - дворняжка!
     - Жа-а-лко,- повторила Леля, но не заплакала.
     Снова  пришли  незнакомые  люди,  и  заскрипели  возы,  и застонали под
тяжелыми  шагами  половицы,  но  меньше  было говора и совсем не слышно было
смеха.  Напуганная  чужими  людьми, смутно предчувствуя беду, Кусака убежала
на  край  сада  и  оттуда,  сквозь  поредевшие  кусты, неотступно глядела на
видимый ей уголок террасы и на сновавшие по нем фигуры в красных рубахах.
     -  Ты  здесь,  моя бедная Кусачка,- сказала вышедшая Леля. Она уже была
одета  по-дорожному  -  в  то  коричневое платье, кусок от которого оторвала
Кусака, и черную кофточку.- Пойдем со мной!
     И  они  вышли  на  шоссе.  Дождь  то  принимался идти, то утихал, и все
пространство  между  почерневшею  землей  и  небом  было  полно клубящимися,
быстро  идущими  облаками.  Снизу  было видно, как тяжелы они и непроницаемы
для света от насытившей их воды и как скучно солнцу за этою плотною стеной.
     Налево  от  шоссе  тянулось потемневшее жнивье, и только на бугристом и
близком   горизонте  одинокими  купами  поднимались  невысокие  разрозненные
деревья  и  кусты.  Впереди,  недалеко,  была  застава и возле нее трактир с
железной  красной  крышей,  а  у  трактира кучка людей дразнила деревенского
дурачка Илюшу.
     -  Дайте  копеечку,-  гнусавил  протяжно  дурачок,  и злые, насмешливые
голоса наперебой отвечали ему:
     - А дрова колоть хочешь?
     И Илюша цинично и грязно ругался, а они без веселья хохотали.
     Прорвался  солнечный  луч,  желтый  и  анемичный, как будто солнце было
неизлечимо больным; шире и печальнее стала туманная осенняя даль.
     - Скучно, Кусака!- тихо проронила Леля и, не оглядываясь, пошла назад.
     И только на вокзале она вспомнила, что не простилась с Кусакой.



 

                   V

 
    
     Кусака  долго  металась по следам уехавших людей, добежала до станции и
-  промокшая,  грязная - вернулась на дачу. Там она проделала еще одну новую
штуку,  которой  никто,  однако,  не  видал: первый раз взошла на террасу и,
приподнявшись  на задние лапы, заглянула в стеклянную дверь и даже поскребла
когтями. Но в комнатах было пусто, и никто не ответил Кусаке.
     Поднялся  частый  дождь,  и  отовсюду  стал  надвигаться  мрак  осенней
длинной  ночи.  Быстро и глухо он заполнил пустую дачу; бесшумно выползал он
из  кустов  и  вместе  с  дождем  лился  с  неприветного неба. На террасе, с
которой  была снята парусина, отчего она казалась обширной и странно пустой,
свет  долго  еще  боролся  с  тьмою  и печально озарял следы грязных ног, но
скоро уступил и он.
     Наступила ночь.
     И  когда  уже  не  было  сомнений,  что она наступила, собака жалобно и
громко  завыла.  Звенящей,  острой,  как отчаяние, нотой ворвался этот вой в
монотонный,  угрюмо  покорный  шум  дождя, прорезал тьму и, замирая, понесся
над темным и обнаженным полем.
     Собака  выла  -  ровно,  настойчиво  и безнадежно спокойно. И тому, кто
слышал   этот   вой,  казалось,  что  это  стонет  и  рвется  к  свету  сама
беспросветно-темная  ночь,  и  хотелось  в  тепло, к яркому огню, к любящему
женскому сердцу.
     Собака выла.
    
    
     Источник:  Андреев  Л.  Повести  и  рассказы  в 2-х томах. - М.: Худож.
лит., 1971.
 

 
К разделу добавить отзыв
Все права защищены, при использовании материалов сайта необходима активная ссылка на источник