Цвейг, Стефан. Амок. Ч.1
Я мчусь по пыльной улице... теперь только я вижу, как долго я простоял
в оцепенении... Но вот... на повороте к лесу, перед самой станцией, я вижу
ее, она идет торопливым твердым шагом в сопровождении боя... Но и она,
очевидно, заметила меня, потому что говорит что-то бою, и тот
останавливается, а она идет дальше одна... Что она задумала? Почему хочет
быть одна? Может быть, она хочет поговорить со мной наедине, чтобы он не
слышал?.. Яростно нажимаю на педали... Вдруг что-то кидается мне наперерез
на дорогу... ее бой... я едва успеваю рвануть велосипед в сторону и лечу на
землю...
Поднимаюсь с бранью... невольно заношу кулак, чтобы дать болвану
тумака, но он увертывается... Встряхиваю велосипед, собираясь снова вскочить
на него... Но подлец опять тут как тут, хватается за велосипед и говорит на
ломаном английском языке: "You remain here" (3).
Вы не жили в тропиках... Вы не знаете, какая это дерзость, когда
туземец хватается за велосипед белою "господина" и ему, "господину",
приказывает оставаться на месте. В ответ на это я бью его по лицу... он
шатается, но все- таки не выпускает велосипеда... Его узкие глаза широко
раскрыты и полны страха... но он держит руль, держит его дьявольски
крепко... " You remain here ", - бормочет он еще раз.
К счастью, при мне не было револьвера, а то я непременно пристрелил бы
наглеца.
- Прочь, каналья! - прорычал я.
Он глядит на меня, весь съежившись, но не отпускает руль. Я снова бью
его по голове, он все еще не отпускает. Тогда я прихожу в ярость... я вижу,
что ее уже нет, может быть она уже уехала... Я закатываю ему настоящий
боксерский удар под подбородок, сшибающий его с ног... Теперь велосипед
опять в моем распоряжении... Вскакиваю в седло, но машина не идет... во
время борьбы погнулась спица... Дрожащими руками я пытаюсь выпрямить ее...
ничего не выходит... Тогда я швыряю велосипед на дорогу рядом с негодяем,
тот встает весь в крови и отходит в сторону... И тогда - нет, вы не можете
понять, какой это позор там, если европеец... но я уже не понимал, что
делаю... у меня была только одна мысль: за ней, догнать ее... и я побежал,
побежал, как сумасшедший, по деревенской улице, мимо лачуг, где туземцы в
изумлении теснились у дверей, чтобы посмотреть, как бежит белый человек, как
бежит доктор.
Обливаясь потом, примчался я к станции... Мой первый вопрос был: - Где
автомобиль? - Только что уехал. - С удивлением смотрели на меня люди - я
должен был показаться им сумасшедшим, когда прибежал весь в поту и грязи,
еще издали выкрикивая свой вопрос... На дороге за станцией я вижу клубящийся
вдали белый дымок автомобиля. Ей удалось уехать удалось, как должны
удаваться все ее твердые, жестокие намерения.
Но бегство ей не помогло... В тропиках нет тайн между европейцами...
все знают друг друга, всякая мелочь вырастает в событие... Не напрасно
простоял ее шофер целый час перед правительственным бунгало... через
несколько минут я уже знаю все... Знаю, кто она... что живет она в... ну, в
главном городе района, в восьми часах езды отсюда по железной дороге... что
она... Ну, скажем, жена крупного коммерсанта, страшно богата, из хорошей
семьи, англичанка... Знаю, что ее муж пробыл пять месяцев в Америке и в
ближайшие дни... должен приехать, чтобы увезти ее в Европу...
А она - и эта мысль, как яд, жжет меня, - она беременна не больше двух
или трех месяцев...
- До сих пор я еще мог все объяснить вам... может быть, только потому,
что до этой минуты сам еще понимал себя... сам, как врач, ставил диагноз
своего состояния. Но тут мной словно овладела лихорадка... я потерял
способность управлять своими поступками... то есть я ясно сознавал, как
бессмысленно все, что я делаю, но я уже не имел власти над собой... я уже не
понимал самого себя... я как одержимый бежал вперед, видя перед собой только
одну цель... Впрочем, подождите... я все же постараюсь объяснить вам...
Знаете вы, что такое "амок"?
- Амок?.. Что-то припоминаю... Это род опьянения... у малайцев...
- Это больше чем опьянение... это бешенство, напоминающее собачье...
припадок бессмысленной, кровожадной мономании, которую нельзя сравнить ни с
каким другим видом алкогольного отравления... Во время моего пребывания там
я сам наблюдал несколько случаев - когда речь идет о других, мы всегда ведь
очень рассудительны и деловиты! - но мне так и не удалось выяснить причину
этой ужасной и загадочной болезни... Это, вероятно, как-то связано с
климатом, с этой душной, насыщенной атмосферой, которая, как гроза, давит на
нервную систему, пока, наконец, она не взрывается... О чем я говорил? Об
амоке?.. Да, амок - вот как это бывает: какой- нибудь малаец, человек
простой и добродушный, сидит и тянет свою настойку... сидит, отупевший,
равнодушный, вялый... как я сидел у себя в комнате... и вдруг вскакивает,
хватает нож, бросается на улицу... и бежит все вперед и вперед... сам не
зная куда... Кто бы ни попался ему на дороге, человек или животное, он
убивает его своим "крисом", и вид крови еще больше разжигает его... Пена
выступает у него на губах, он воет, как дикий зверь... и бежит, бежит,
бежит, не смотрит ни вправо, ни влево, бежит с истошными воплями, с
окровавленным ножом в руке, по своему ужасному, неуклонному пути... Люди в
деревнях знают, что нет силы, которая могла бы остановить гонимого амоком...
они кричат, предупреждая других, при его приближении. "Амок! Амок'", и все
обращается в бегство... а он мчится, не слыша, не видя, убивая встречных...
пока его не пристрелят, как бешеную собаку, или он сам не рухнет на землю...
Я видел это раз из окна своего дома... это было страшное зрелище... но
только потому, что я это видел, я понимаю самого себя в те дни... Точно так
же, с тем же ужасным, неподвижным взором, с тем же исступлением ринулся я...
вслед за этой женщиной... Я не помню, как я все это проделал, с такой
чудовищной, безумной быстротой это произошло... Через десять минут, нет, что
я говорю, через пять, через две... после того как я все узнал об этой
женщине, ее имя, адрес, историю ее жизни, я уже мчался на одолженном мне
велосипеде домой, швырнул в чемодан костюм, захватил денег и помчался на
железнодорожную станцию... уехал, не предупредив окружного чиновника... не
назначив себе заместителя, бросив дом и вещи на произвол судьбы... Вокруг
меня столпились слуги, изумленные женщины о чем-то спрашивали меня, но я не
отвечал, даже не обернулся... помчался на железную дорогу и первым поездом
уехал в город... Прошло не больше часа с того мгновения, как эта женщина
вошла в мою комнату, а я уже поставил на карту всю свою будущность и мчался,
гонимый амоком, сам не зная зачем...
Я мчался вперед очертя голову... В шесть часов вечера я приехал... в
десять минут седьмого я был у нее в доме и велел доложить о себе... Это
было... вы понимаете... самое бессмысленное, самое глупое, что я мог
сделать... но у гонимого амоком незрячие глаза, он не видит, куда бежит...
Через несколько минут слуга вернулся... сказал вежливо и холодно... госпожа
плохо себя чувствует и не может меня принять...
Я вышел, шатаясь... Целый час я бродил вокруг дома, в безумной надежде,
что она пошлет за мной... лишь после этого я занял номер в Странд-отеле и
потребовал себе в комнату две бутылки виски... Виски и двойная лоза веронала
помогли мне... я, наконец, уснул... и навалившийся на меня тяжелый, мутный
сон был единственной передышкой в этой скачке между жизнью и смертью.
Прозвучал колокол - два твердых, полновесных удара, долго вибрировавших
в мягком, почти неподвижном воздухе и постепенно угасших в тихом неумолчном
журчании воды, которое неотступно сопровождало взволнованный рассказ
человека, сидевшего во мраке против меня; мне показалось, что он вздрогнул,
речь его оборвалась. Я опять услышал, как рука нащупывает бутылку, услышал
тихое бульканье. Потом, видимо, успокоившись, он заговорил более ровным
голосом:
- То, что последовало за этим, я едва ли сумею вам описать. Теперь я
думаю, что у меня была лихорадка, во всяком случае я был в состоянии
крайнего возбуждения, граничившего с безумием, - человек, гонимый амоком. Но
не забудьте, что я приехал во вторник вечером, а в субботу, как я успел
узнать, должен был прибыть пароходом из Иокогамы ее муж; следовательно,
оставалось только три дня, три коротких дня, чтобы спасти ее. Поймите: я
знал, что должен оказать ей немедленную помощь, и не мог говорить с не".
Именно эта потребность просить прощения за мое смешное, необузданное
поведение и разжигала меня. Я знал, как драгоценно каждое мгновение, знал,
что для нее это вопрос жизни и смерти, и все- таки не имел возможности
шепнуть ей словечко, подать ей какой-нибудь знак, потому что именно мое
неистовое и нелепое преследование испугало ее. Это было... да, постойте...
как бывает, когда один бежит предостеречь другого, что его хотят убить, а
тот принимает его самого за убийцу и бежит вперед, навстречу своей гибели...
Она видела во мне только безумного, который преследует ее, чтобы унизить, а
я... в этом и была вся ужасная бессмыслица... я больше и не думал об этом...
я был вконец уничтожен, я хотел только помочь ей, услужить... Я пошел бы на
преступление, на убийство, чтобы помочь ей... Но она, она этого не понимала.
Утром, как только я проснулся, я сейчас же побежал опять к ее дому; у дверей
стоял бой, тот самый бой, которого я ударил по лицу, и заметив меня -
несомненно, он меня поджидал, - проворно юркнул в дверь. Быть может, он это
сделал только для того, чтобы предупредить о моем приходе... ах, эта
неизвестность, как мучит она меня теперь!.. быть может, тогда все было уже
подготовлено для моего приема... но в тот миг, когда я его увидел и вспомнил
о своем позоре, у меня не хватило духу сделать еще одну попытку... У меня
дрожали колени. Перед самым порогом я повернулся и ушел... ушел в ту минуту,
когда она, может быть, ждала меня и мучилась не меньше моего.
Теперь я уже совсем не знал, что делать в этом чужом городе, где улицы,
казалось, жгли мне подошвы... Вдруг у меня блеснула мысль; в тот же миг я
окликнул экипаж, поехал к тому самому вице-резиденту, которому я оказал
помощь, и велел доложить о себе... В моей внешности было, вероятно, что-то
странное, потому что он посмотрел на меня как-то испуганно, и в его
вежливости сквозило беспокойство... может быть, он тогда уже угадал во мне
человека, гонимого амоком... Я решительно заявил ему, что прошу перевести
меня в город, так как не могу больше выдержать на моем посту... я должен
переехать немедленно... Он взглянул на меня... не могу вам передать, как он
на меня взглянул... ну, примерно так, как смотрит врач на больного...
- У вас не выдержали нервы, милый доктор, - сказал он, - я это
прекрасно понимаю. Ну, это можно будет как-нибудь устроить, подождите только
немного... Скажем, недели четыре... мне нужно сначала подыскать вам
заместителя.
- Не могу ждать ни единого дня, - ответил я. Он опять окинул меня
странным взглядом. - Нужно потерпеть, доктор, - серьезно сказал он, - мы не
можем оставить пост без врача. Но обещаю вам, что сегодня же займусь этим
Я стоял перед ним, стиснув зубы, в первый раз ясно ощущая, что я
продавшийся человек, раб. Во мне уже закипало негодование, но он, со
светской любезностью, опередил меня
- Вы отвыкли от людей, доктор, а это тоже своего рода болезнь. Мы тут
все удивлялись, почему вы никогда не приезжаете, никогда не берете отпуска
Вы нуждаетесь в обществе, в развлечениях. Приходите по крайней мере сегодня
вечером, - сегодня прием у губернатора, там будет вся наша колония. Многие
давно уже хотят познакомиться с вами, спрашивают о вас и высказывают
пожелание, чтобы вы перебрались сюда.
Последние его слова поразили меня. Спрашивают обо мне? Не она ли? Я
сразу словно переродился и, поблагодарив вице-резидента самым вежливым
образом за приглашение, обещал быть точным. И я был точен, даже слишком
точен. Нужно ли говорить, что, гонимый нетерпением, я первый явился в
огромный зал правительственного здания; безмолвные желтокожие слуги сновали
взад и вперед, мягко ступая босыми ногами, и, как мерещилось моему
помраченному сознанию, посмеивались за моей спиной. В течение четверти часа
я был единственным европейцем среди этой бесшумной толпы и настолько одинок,
что слышал тиканье часов в своем жилетном кармане. Наконец, пришли два-три
чиновника со своими семьями, а затем появился и сам губернатор, вступивший
со мною в продолжительную беседу; я внимательно слушал его и, как мне
казалось, удачно отвечал, пока мной не овладело вдруг какое-то необъяснимое
нервное беспокойство. Я потерял самообладание и стал отвечать невпопад. Я
стоял спиной к входной двери зала, но сразу почувствовал, что вошла она, что
она уже здесь. Я не мог бы объяснить вам, как возникла во мне эта смутившая
меня уверенность, но, говоря с губернатором и прислушиваясь к его словам, я
в то же время ощущал где-то за собой ее присутствие. К счастью, губернатор
вскоре окончил разговор - мне кажется, если бы он не отпустил меня, я все
равно, пренебрегая вежливостью, обернулся бы, так сильно было это странное
напряжение моих нервов, так мучительна была эта потребность. И
действительно, не успел я обернуться, как увидел ее на том самом месте, где
мысленно представил себе ее. На ней было желтое бальное платье с низким
вырезом, матово поблескивали, как слоновая кость, ее прекрасные узкие плечи;
она разговаривала, окруженная группой гостей Она улыбалась, но я уловил в ее
лице какую-то напряженность. Я подошел ближе - она не видела или не хотела
меня видеть - и вгляделся в эту улыбку, любезную и холодно-вежливую,
игравшую на тонких губах. И эта улыбка снова опьянила меня, потому что
она... потому что я знал, что это ложь, лицемерие, виртуозное уменье
притворяться. Сегодня среда, мелькнуло у меня в голове, в субботу приходит
пароход, на котором едет ее муж... Как может она так улыбаться, так... так
уверенно, так беззаботно улыбаться и небрежно играть веером, вместо того
чтобы комкать его от волнения? Я... я, чужой... я уже два дня дрожу в
ожидании того часа... я, чужой, мучительно переживаю за нее ее страхи, ее
отчаяние... а она явилась на бал и улыбается, улыбается...
Где-то позади заиграла музыка. Начались танцы. Пожилой офицер пригласил
ее; она, извинившись перед своими собеседниками, прошла под руку с ним мимо
меня в другой зал. Когда она заметила меня, внезапная судорога пробежала по
ее лицу - но только на секунду, потом она вежливо кивнула мне, как
случайному знакомому, сказала "добрый вечер, доктор!" - и скрылась, прежде
чем я успел решить, поклониться ей или нет.
Никто не мог бы разгадать, что таилось во взгляде этих серо-зеленых
глаз, и я, я сам этого не знал. Почему она поклонилась... почему вдруг
узнала меня?.. Было ли это самозащитой, или шагом к примирению, или просто
замешательством? Не могу вам выразить, в каком я был волнении, во мне все
всколыхнулось и готово было вырваться наружу. Я смотрел на нее, спокойно
вальсирующую в объятиях офицера, с невозмутимым и беспечным выражением лица,
а я ведь знал, что она... что она, так же, как и я, думает только об
одном... только об одном... что только нам двоим в этой толпе известна
ужасная тайна... а она танцевала... В эти минуты мои муки, страстное желание
спасти ее и восхищение достигли апогея. Не знаю, наблюдал ли кто-нибудь за
мной, но, несомненно, я своим поведением мог выдать то, что так искусно
скрывала она, - я не мог заставить себя смотреть в другую сторону, я должен
был... да, должен был смотреть на нее, я пожирал ее глазами, издали впивался
в ее невозмутимое лицо - не спадет ли маска хотя бы на миг. Она, должно
быть, чувствовала на себе этот упорный взгляд, и он тяготил ее. Возвращаясь
под руку со своим кавалером, она сверкнула на меня глазами повелительно,
словно приказывая уйти. Уже знакомая мне складка высокомерного гнева снова
прорезала ее лоб...
Но... но... я ведь уже говорил вам... меня гнал амок, я не смотрел ни
вправо, ни влево. Я мгновенно понял ее - этот взгляд говорил: "Не привлекай
внимания! возьми себя в руки!" - Я знал, что она... как бы это выразить?..
что она требует от меня сдержанности здесь, в большом зале... я понимал,
что, уйди я теперь домой, я мог бы завтра с уверенностью рассчитывать быть
принятым ею... Она хотела только избавиться от моей назойливости здесь... я
знал, что она - и с полным основанием - боится какой-нибудь моей неловкой
выходки... Вы видите... я знал все, я понял этот повелительный взгляд, но...
но это было свыше моих сил, я должен был говорить с нею. Итак, я поплелся к
группе гостей, среди которых она стояла, разговаривая, и присоединился к
ним, хотя знал лишь немногих из них... Я хотел слышать, как она говорит, но
каждый раз съеживался, точно побитая собака, под ее взглядом, изредка так
холодно скользившим по мне, словно я был холщовой портьерой, к которой я
прислонился, или воздухом, который слегка эту портьеру колыхал. Но я стоял в
ожидании слова от нее, какого-нибудь знака примирения, стоял столбом, не
сводя с нее глаз, среди общего разговора. Безусловно, на это уже обратили
внимание... безусловно... потому что никто не сказал мне ни слова; и она,
наверно, страдала от моего нелепого поведения.
Сколько бы я так простоял, не знаю... может быть, целую вечность... я
не мог разбить чары, сковывавшие мою волю... Я был словно парализован
яростным своим упорством... Но она не выдержала... Со свойственной ей
восхитительной непринужденностью она внезапно сказала, обращаясь к
окружавшим ее мужчинам:
- Я немного утомлена... хочу сегодня пораньше лечь... Спокойной ночи!
И вот она уже прошла мимо меня, небрежно и холодно кивнув головой. Я
успел еще заметить складку на ее лбу, а потом видел уже только спину, белую,
гордую, обнаженную спину. Прошла минута, прежде чем я понял, что она
уходит... что я больше не увижу ее, не смогу говорить с ней в этот вечер, в
этот последний вечер, когда еще возможно спасение... и так я простоял целую
минуту, окаменев на месте, пока не понял этого... а тогда... тогда...
Однако погодите... погодите... Так вы не поймете всей бессмысленности,
всей глупости моего поступка... сначала я должен описать вам место
действия... Это было в большом зале правительственного здания, в огромном
зале, залитом светом и почти пустом... пары ушли танцевать, мужчины - играть
в карты... только по углам беседовали небольшие кучки гостей... Итак, зал
был пуст, малейшее движение бросалось в глаза под ярким светом люстр... и
она неторопливой легкой походкой шла по этому просторному залу, изредка
отвечая на поклоны... шла с тем великолепным, высокомерным, невозмутимым
спокойствием, которое так восхищало меня в ней... Я... я оставался на месте,
как я вам уже говорил. Я был словно парализован, пока не понял, что она
уходит, а когда я это понял, она была уже на другом конце зала у самого
выхода. Тут... о, до сих пор мне стыдно вспоминать об этом... тут что-то
вдруг толкнуло меня, и я побежал - вы слышите - я побежал... я не пошел, а
побежал за ней, и стук моих каблуков громко отдавался от стен зала... Я
слышал свои шаги, видел удивленные взгляды, обращенные на меня... я сгорал
со стыда я уже во время бега сознавал свое безумие... но я не мог не мог
остановиться... Я догнал ее у дверей Она обернулась... ее глаза серой сталью
вонзились в меня, ноздри задрожали от гнева... Я только открыл было рот...
как она... вдруг громко рассмеялась... звонким, беззаботным, искренним
смехом и сказала... громко, чтобы все слышали:
- Ах, доктор, только теперь вы вспомнили о рецепте для моего
мальчика... уж эти ученые!..
Стоявшие вблизи добродушно засмеялись... Я понял, я был поражен - как
мастерски спасла она положение. Порывшись в бумажнике, я второпях вырвал из
блокнота чистый листок... она спокойно взяла его и... ушла... поблагодарив
меня холодной улыбкой... В первую секунду я обрадовался... я видел, что она
искусно загладила неловкость моего поступка, спасла положение... но тут же я
понял, что для меня все потеряно, что эта женщина ненавидит меня за мою
нелепую горячность... ненавидит больше смерти... понял, что могу сотни раз
подходить к ее дверям, и она будет отгонять меня, как собаку.
Шатаясь, шел я по залу и чувствовал, что на меня смотрят... у меня был,
вероятно, очень странный вид... Я пошел в буфет, выпил подряд две, три...
четыре рюмки коньяку... Это спасло меня от обморока... нервы больше не
выдерживали, они словно оборвались... Потом я выбрался через боковой выход,
тайком, как злоумышленник... Ни за какие блага в мире не прошел бы я опять
по тому залу, где стены еще хранили отзвук ее смеха... Я пошел... точно не
знаю, куда я пошел... в какие-то кабаки... и напился, напился, как человек,
который хочет все забыть... Но... но мне не удалось одурманить себя... ее
смех отдавался во мне, резкий и злобный... этого проклятого смеха я никак не
мог заглушить... Потом я бродил по гавани... револьвер я оставил в отеле, а
то непременно бы застрелился. Я больше ни о чем и не думал и с одной этой
мыслью пошел домой... с мыслью о левом ящике комода, где лежал мой
револьвер... с одной этой мыслью.
Если я тогда не застрелился... клянусь вам, это была не трусость... для
меня было бы избавлением спустить уже взведенный холодный курок... Но, как
бы объяснить это вам... я чувствовал, что на мне еще лежит долг... да, тот
самый долг помощи, тот проклятый долг... Меня сводила с ума мысль, что я
могу еще быть ей полезен, что я нужен ей. Было ведь уже утро четверга, а в
субботу... я ведь говорил вам... в субботу должен был прийти пароход, и я
знал, что эта женщина, эта надменная, гордая женщина не переживет своего
унижения перед мужем и перед светом. О, как мучили меня мысли о безрассудно
потерянном драгоценном времени, о моей безумной опрометчивости, сделавшей
невозможной своевременную помощь... Часами, клянусь вам, часами ходил я взад
и вперед по комнате и ломал голову, стараясь найти способ приблизиться к
ней, исправить свою ошибку, помочь ей... Что она больше не допустит меня к
себе, было для меня совершенно ясно... я всеми своими нервами ощущал еще ее
смех и гневное вздрагивание ноздрей... Часами, часами метался я по своей
тесной комнате... был уже день, время приближалось к полудню...
И вдруг меня толкнуло к столу... я выхватил пачку почтовой бумаги и
начал писать ей... я все написал... я скулил, как побитый пес, я просил у
нее прощения, называл себя сумасшедшим, преступником... умолял ее довериться
мне... Я обещал исчезнуть в тот же час из города, из колонии, умереть, если
бы она пожелала... лишь бы она простила мне, и поверила, и позволила помочь
ей в этот последний, роковой час... Я исписал двадцать страниц... Вероятно,
это было безумное, немыслимое письмо, похожее на горячечный бред. Когда я
поднялся из-за стола, я был весь в поту... комната плыла перед глазами, я
должен был выпить стакан воды... Я попытался перечитать письмо, но мне стало
страшно первых же слов... дрожащими руками сложил я его и собирался уже
сунуть в конверт... и вдруг меня осенило. Я нашел истинное, решающее слово.
Еще раз схватил я перо и приписал на последнем листке: "Жду здесь, в
Странд-отеле, вашего прощения. Если до семи часов не получу ответа, я
застрелюсь!"
После этого я позвонил бою и велел ему отнести письмо. Наконец-то было
сказано все!
Возле нас что-то зазвенело и покатилось, - неосторожным движением он
опрокинул бутылку. Я слышал, как его рука шарила по палубе и, наконец,
схватила пустую бутылку; сильно размахнувшись, он бросил ее в море.
Несколько минут он молчал, потом заговорил еще более лихорадочно, еще более
возбужденно и торопливо.
- Я больше не верую ни во что... для меня нет ни неба, ни ада а если и
есть ад, то я его не боюсь - он не может быть ужаснее часов, которые я
пережил в то утро, в тот день. Вообразите маленькую комнату, нагретую
солнцем, все более накаляемую полуденным зноем комнату, где только стол,
стул и кровать... На этом столе - ничего, кроме часов и револьвера, а у
стола - человек не сводящий глаз с секундной стрелки, человек, который не
ест, не пьет, не курит, не двигается, который все время... слышите, все
время, три часа подряд смотрит на белый круг циферблата и на маленькую
стрелку, с тиканьем бегущую по этому кругу... Так... так провел я этот день,
только ждал, ждал... но так, как гонимый амоком делает все - бессмысленно,
тупо, с безумным, прямолинейным упорством.
Не стану описывать вам эти часы... это не поддается описанию... я и сам
ведь не понимаю теперь, как можно было это пережить, не... сойдя с ума...
И... в двадцать две минуты четвертого... я знаю точно, потому что смотрел
ведь на часы... раздался внезапный стук в дверь... Я вскакиваю... вскакиваю,
как тигр, бросающийся на добычу, одним прыжком я у двери, распахиваю ее... в
коридоре маленький китайчонок робко протягивает мне записку. Я выхватываю
сложенную бумажку у него из рук, и он сейчас же исчезает.
Разворачиваю записку, хочу прочесть... и не могу... перед глазами
красные круги... Подумайте об этой муке... наконец, наконец, я получил от
нее ответ... а тут буквы прыгают и пляшут... Я окунаю голову в воду...
становится лучше... Снова берусь за записку и читаю:
"Поздно! Но ждите дома. Может быть, я вас еще позову".
Подписи нет. Бумажка измятая, оторванная от какого-нибудь старого
проспекта... слова нацарапаны карандашом, торопливо, кое-как, не обычным
почерком... Я сам не знаю, почему эта записка так потрясла меня... Какой-то
ужас, какая-то тайна была в этих строках, написанных словно во время
бегства, где-нибудь на подоконнике или в экипаже... Каким-то неописуемым
страхом и холодом повеяло на меня от этой тайной записки... и все-таки... и
все-таки я был счастлив... она написала мне, я не должен был еще умирать,
она позволяла мне помочь ей... может быть... я мог бы... о, я сразу
исполнился самых несбыточных надежд и мечтаний... Сотни, тысячи раз
перечитывал я клочок бумаги, целовал его... рассматривал, в поисках
какого-нибудь забытого, незамеченного слова... Все смелее, все фантастичнее
становились мои грезы, это был какой-то лихорадочный сон наяву...
оцепенение, тупое и в то же время напряженное, между дремотой и
бодрствованием, длившееся не то четверть часа, не то целые часы...
Вдруг я встрепенулся... Как будто постучали? Я затаил дыхание...
минута, две минуты мертвой тишины... А потом опять тихий, словно мышиный
шорох, тихий, но настойчивый стук... Я вскочил - голова у меня кружилась, -
рванул дверь, за ней стоял бой, ее бой, тот самый, которого я тогда побил...
Его смуглое лицо было пепельного цвета, тревожный взгляд говорил о
несчастье. Мной овладел ужас...
- Что... что случилось? - с трудом выговорил я.
- Come quickly (4) - ответил он... и больше ничего... Я бросился вниз
по лестнице, он за мной... Внизу стояла "садо", маленькая коляска, мы
сели...
- Что случилось? - еще раз спросил я...
Он молча взглянул на меня, весь дрожа, стиснув зубы... Я повторил свой
вопрос, но он все молчал и молчал... Я охотно еще раз ударил бы его, но...
меня трогала его собачья преданность ей... и я не стал больше спрашивать...
Колясочка так быстро мчалась по оживленным улицам, что прохожие с бранью
отскакивали в сторону. Мы оставили за собой европейский квартал, берегом
проехали в нижний город и врезались в шумливую сутолоку китайского
квартала... Наконец, мы свернули в узкую уличку, где-то на отлете...
остановились перед низкой лачугой... Домишко был грязный, вросший в землю,
со стороны улицы - лавчонка, освещенная сальной свечой... одна из тех
лавчонок, за которыми прячутся курильни опиума и публичные дома, воровские
притоны и склады краденых вещей... Бой поспешно постучался... Дверь
приотворилась, из щели послышался сиплый голос... он спрашивал и
спрашивал... Я не выдержал, выскочил из экипажа, толкнул дверь... Старуха
китаянка, испуганно вскрикнув, убежала... Бой вошел вслед за мной, провел
меня узким коридором... открыл другую дверь... в темную комнату, где стоял
запах водки и свернувшейся крови... Оттуда слышались стоны... Я ощупью стал
пробираться вперед...
Снова голос пресекся. Потом заговорил - но это была уже не речь, а
почти рыдание.
- Я... я нащупывал дорогу... и там... там, на грязной циновке...
корчась от боли... лежало человеческое существо... лежала она...
Я не видел ее лица... Мои глаза еще не привыкли к темноте... ощупью я
нашел ее руку... горячую... как огонь. У нее был жар, сильный жар... и я
содрогнулся... я сразу понял все... Она бежала сюда от меня... дала
искалечить себя... первой попавшейся грязной старухе... только потому, что
боялась огласки... дала какой- то ведьме убить себя, лишь бы не довериться
мне... Только потому, что я, безумец... не пощадил ее гордости, не помог ей
сразу... потому что смерти она боялась меньше, чем меня...
Я крикнул, чтобы дали свет/ Бой вскочил, старуха дрожащими руками
внесла коптившую керосиновую лампу. Я едва удержался, чтобы не схватить
старую каргу за горло... Она поставила лампу на стол... желтый свет упал на
истерзанное тело... И вдруг... вдруг с меня точно рукой сняло всю мою одурь
и злобу, всю эту нечистую накипь страстей теперь я был только врач,
помогающий, исследующий, вооруженный знаниями человек... Я забыл о себе...
мое сознание прояснилось, и я вступил в борьбу с надвигающимся ужасом. Нагое
тело, о котором я грезил с такою страстью, я ощущал теперь только как... ну,
как бы это сказать... как материю, как организм... я не чувствовал, что это
она, я видел только жизнь, борющуюся со смертью, человека, корчившегося в
убийственных муках... Ее кровь, ее горячая священная кровь текла по моим
рукам, но я не испытывал ни волнения, ни ужаса... я был только врач... я
видел только страдание и видел... и видел, что все погибло, что только чудо
может спасти ее... Она была изувечена неумелой, преступной рукой, и истекала
кровью, а у меня в этом гнусном вертепе не было ничего, чтобы остановить
кровь... не было даже чистой воды... Все, до чего я дотрагивался, было
покрыто грязью...
- Нужно сейчас же в больницу, - сказал я. Но не успел я это произнести,
как больная судорожным усилием приподнялась.
- Нет... нет... лучше смерть чтобы никто не узнал... никто не узнал...
Домой... домой!..
Я понял... только за свою тайну, за свою честь боролась она... не за
жизнь... И я повиновался. Бой принес носилки... мы уложили ее...
обессиленную, в лихорадке... и словно труп понесли сквозь ночную тьму домой.
Отстранили недоумевающих, испуга
