Добавить в избранное

Форум площадки >>>

Рекомендуем:

Анонсы
  • Евсеев Игорь. Рождение ангела >>>
  • Олди Генри Лайон. Я б в Стругацкие пошел – пусть меня научат… >>>
  • Ужасное происшествие. Алексей Ерошин >>>
  • Дрессированный бутерброд. Елена Филиппова >>>
  • Было небо голубое. Галина Дядина >>>


Новости
Новые поступления в библиотеку >>>
О конкурсе фантастического рассказа. >>>
Новые фантастические рассказы >>>
читать все новости


Стихи для детей


Случайный выбор
  • Ганн, Джеймс. Где бы ты ни был...  >>>
  • КУЗЬКА В НОВОМ ДОМЕ. Ч.1  >>>
  • Где деньги? Саша Севриков  >>>

 
Рекомендуем:

Анонсы
  • Гургуц Никита. Нога >>>
  • Гургуц Никита. Нога >>>





Новости
Новые поступления в раздел "Фантастика" >>>
Новые поступления в библиотеку >>>
С днём рождения, София Кульбицкая! >>>
читать все новости


Цвейг, Стефан. Амок. Ч.1

Автор оригинала:
Стефан Цвейг

 

     В марте 1912 года, в Неаполе, при разгрузке в порту большого океанского
парохода, произошел  своеобразный  несчастный случаи,  по  поводу которого в
газетах появились подробные, но весьма фантастические  сообщения. Хотя я сам
был  пассажиром "Океании",  но, так же как и другие, не мог быть  свидетелем
этого  необыкновенного  происшествия;  оно случилось  в  ночное  время,  при
погрузке угля и выгрузке товаров,  и  мы, спасаясь  от  шума, съехали все на
берег, чтобы провести  время в кафе или театре. Все  же я  лично  думаю, что
некоторые догадки, которых я  тогда публично не высказывал,  содержат в себе
истинное объяснение  той трагической сцены, а давность события позволяет мне
использовать   доверие,   оказанное   мне   во   время   одного   разговора,
непосредственно предшествовавшего странному эпизоду.

     Когда я хотел  заказать  в пароходном агентстве  в Калькутте  место для
возвращения  в Европу  на  борту "Океании",  клерк только с сожалением пожал
плечами  он не знает, можно ли еще  обеспечить мне  каюту,  так как  теперь,
перед самым наступлением дождливого времени, все места бывают распроданы уже
в Австралии, и он должен сначала дождаться  телеграммы  из  Сингапура. Но на
следующий день  он сообщил  мне приятную новость, что  еще может занять  для
меня одну каюту, правда не особенно комфортабельную, под палубой и в средней
части  парохода. Я с  нетерпением стремился  домой, поэтому, не долго думая,
попросил закрепить за мной место.
     Клерк правильно осведомил меня. Пароход  был переполнен, а каюта плохая
- тесный четырехугольный закуток недалеко от машинного отделения, освещенный
только тусклым  глазом иллюминатора. В душном,  застоявшемся  воздухе  пахло
маслом и плесенью; ни на миг нельзя было уйти от электрического вентилятора,
который, как обезумевшая стальная летучая мышь, вертелся и визжал  над самой
головой.  Внизу  машина  кряхтела  и  стонала,  точно   грузчик,  без  конца
взбирающийся  с  кулем угля по одной и той  же лестнице;  наверху непрерывно
шаркали  шаги гуляющих по палубе. Поэтому, сунув чемодан в этот затхлый гроб
меж серых шпангоутов, я  поспешил на палубу и, поднимаясь по трапу, вдохнул,
как амбру, мягкий, сладостный воздух, доносимый к нам береговым ветром.
     Но и наверху царили сутолока и теснота: тут было полно людей, которые с
нервозностью,  порожденной  вынужденным  бездействием,  без  умолку  болтая,
расхаживали  по  палубе.  Щебетание  и   трескотня  женщин,  безостановочное
кружение  по  тесным  закоулкам   палубы,  назойливая  болтовня  пассажиров,
скоплявшихся перед  креслами,  - все это  почему-то  причиняло  мне  боль. Я
только  что  увидел новый для  меня мир,  передо  мной  пронеслись  пестрые,
мелькающие с бешеной быстротой картины. Теперь я хотел  подумать, привести в
порядок свои впечатления, воссоздать воображением то, что воспринял глаз, но
здесь, на этой шумной, похожей на бульвар палубе, не было  ни минуты  покоя.
Строчки в книге расплывались от мелькания теней проходивших мимо пассажиров.
Невозможно было остаться наедине с собой на  этой  залитой солнцем  и полной
движения пароходной улице.
     Три  дня я крепился -  смотрел  на людей, на море,  но море было всегда
одинаковое, пустынное  и  синее,  и только на  закате вдруг загоралось всеми
цветами радуги; а людей я уже через трое суток знал наперечет. Все лица были
мне знакомы  до тошноты; резкий смех женщин больше не  раздражал меня, и  не
сердили вечные споры двух голландских офицеров, моих соседей. Мне оставалось
только бегство;  но в каюте было  жарко и душно, а в  салоне английские мисс
беспрерывно барабанили на рояле, выбирая для этого самые затасканные вальсы.
Кончилось тем,  что я решительно изменил  порядок  дня и нырял в каюту сразу
после  обеда, предварительно оглушив себя стаканом-другим  пива;  это давало
мне возможность проспать ужин и вечерние танцы.
     Как-то  раз я проснулся, когда в  моем маленьком гробу было уже  совсем
темно и тихо.  Вентилятор  я  выключил, и воздух  полз по вискам,  липкий  и
влажный. Чувства были притуплены, и мне потребовалось несколько минут, чтобы
сообразить,  где я и  который может быть час. Очевидно, было уже за полночь,
потому что я не слышал ни музыки, ни неустанного шарканья ног. Только машина
-  упрямое сердце  левиафана,  пыхтя,  толкала  поскрипывающее  тело корабля
вперед, в необозримую даль.
     Ощупью выбрался я на палубу. Она  была пуста. И когда я поднял взор над
дымящейся башней  трубы и  призрачно мерцающим рангоутом, мне вдруг ударил в
глаза  яркий  свет.  Небо  сияло.  Оно  казалось  темным  рядом  с  белизной
пронизывавших его  звезд, но  все-таки  оно  сияло,  словно бархатный  полог
застлал какую-то ярко светящуюся  поверхность,  а искрящиеся звезды - только
отверстия и  прорези,  сквозь которые просвечивает  этот  неописуемый блеск.
Никогда не видел я неба таким, как в  ту ночь, таким  сияющим,  холодным как
сталь и в то же время переливчато-пенистым, залитым светом, излучаемым луной
и звездами, и будто пламенеющим в какой-то таинственной глубине. Белым лаком
блестели в  лунном  свете  очертания  парохода,  резко  выделяясь на  темном
бархате  неба; канаты, реи,  все  контуры  растворялись  в  этом  струящемся
блеске.  Словно  в пустоте висели огни на мачтах, а над ними круглый глаз на
марсе - земные желтые звезды среди сверкающих небесных.
     Над  самой  головой  стояло  таинственное   созвездие  Южного   Креста,
мерцающими  алмазными  гвоздями  прибитое к небу;  казалось,  оно колышется,
тогда  как движение  создавал  только  ход корабля, пловца-гиганта, который,
слегка дрожа  и дыша полной грудью,  то поднимаясь, то опускаясь, подвигался
вперед, рассекая  темные волны. Я стоял и  смотрел  вверх. Я чувствовал себя
как под душем, где сверху падает теплая  вода; только это  был свет, белый и
теплый, изливавшийся мне  на руки, на плечи, нежно струившийся вокруг головы
и, казалось, проникавший  внутрь, потому  что все смутное  в моей душе вдруг
прояснилось. Я  дышал  свободно,  легко и с восторгом ощущал  на губах,  как
прозрачный  напиток,  мягкий,  словно  шипучий, пьянящий  воздух,  напоенный
дыханием плодов и ароматом дальних островов.  Только теперь, впервые  с  тех
пор как я ступил  на сходни,  я испытал священную радость мечтания и другую,
более  чувственную; предаться,  словно женщина,  окружающей меня  неге.  Мне
хотелось лечь и устремить  взоры вверх,  на белые иероглифы. Но  кресла были
все убраны, и нигде на всей пустынной  палубе я не  видел удобного местечка,
где можно было бы отдохнуть и помечтать.
     Я начал ощупью пробираться вперед, подвигаясь к носовой части парохода,
совершенно ослепленный светом,  все сильнее изливавшимся  на  меня  со  всех
сторон. Мне  было почти больно от этого резко белого  звездного  света,  мне
хотелось укрыться куда-нибудь в тень, растянуться на циновке, не чувствовать
блеска на себе, а только над собой  и на залитых им предметах, - так смотрят
на пейзаж  из затемненной комнаты.  Спотыкаясь  о канаты  и обходя  железные
лебедки,  я  добрался,  наконец,  до бака  и стал смотреть,  как  форштевень
рассекает  мрак и  расплавленный лунный свет  вскипает пеной по обе  стороны
лезвия. Неустанно поднимался плуг  и вновь опускался, врезаясь  в струящуюся
черную почву,  и я  ощущал  всю  муку побежденной стихии, всю радость земной
мощи в этой искрометной игре.  И в созерцании я утратил  чувство времени. Не
знаю, час ли я так простоял, или несколько минут; качание огромной  колыбели
корабля  унесло  меня  за  пределы  земного.  Я  чувствовал  лишь,  что мной
овладевает  блаженная усталость. Мне  хотелось спать, грезить, но  жаль было
уходить от  этих чар, спускаться в мой гроб. Бессознательно я нащупал  ногой
бухту каната. Я  сел, закрыл глаза, но  в  них все-таки проникал струившийся
отовсюду серебристый  блеск.  Под  собой я  чувствовал тихое  журчание воды,
вверху - неслышный звон белого потока вселенной. И мало- помалу это журчание
наполнило все мое существо - я больше не сознавал самого  себя, не  отличал,
мое ли это дыхание, или биение далекого сердца корабля: я словно растворился
в этом неумолчном журчании полуночного мира.

     Тихий  сухой кашель послышался возле меня. Я вздрогнул  и сразу очнулся
от  своего опьянения.  Глаза,  ослепленные белым блеском,  проникавшим  даже
сквозь закрытые веки, с трудом открылись: как раз против меня, в тени борта,
сверкало что-то похожее на отблеск от очков; потом вспыхнула большая круглая
искра, несомненно огонек трубки. Очевидно, любуясь  пеной  у носа  корабля и
Южным Крестом вверху, я не заметил этого  соседа, неподвижно сидевшего здесь
все время. Невольно, не придя еще в себя, я сказал по-немецки: - Простите! -
О, пожалуйста... - по- немецки же ответил голос из темноты.
     Не  могу передать, как странно и жутко было  сидеть  безмолвно во мраке
возле человека, которого  я не  видел. Я чувствовал, что он  смотрит на меня
так же  напряженно, как и я на него;  струящийся и мерцающий  белый свет над
нами  был так ярок, что каждый из нас видел в тени только контур другого. Но
мне казалось, что я  слышу, как дышит этот человек и как  он посасывает свою
трубку.
     Молчание стало невыносимым. Охотнее  всего я ушел бы, но это было бы уж
слишком резко и неучтиво.  В смущении я достал папиросу. Вспыхнула спичка, и
трепетный огонек  на секунду осветил наш тесный угол.  За  стеклами очков  я
увидел чужое лицо, которого ни разу не  замечал на борту - ни  за обедом, ни
на палубе, - и не знаю, резнула ли мне глаза внезапная вспышка,  или то была
галлюцинация,   но   лицо  показалось  мне   мрачным,   страшно  искаженным,
нечеловеческим.  Однако, прежде чем я мог  отчетливо разглядеть его, темнота
опять  поглотила  осветившиеся  на  миг черты;  я видел  лишь контур фигуры,
темной на темном фоне, и время от времени круглое огненное кольцо трубки. Мы
оба молчали, и это молчание угнетало, как душный тропический воздух.
     Наконец, я не выдержал. Вскочив на ноги, я вежливо сказал:  - Спокойной
ночи!
     -  Спокойной  ночи,  -  ответил  из   мрака  хриплый,  жесткий,  словно
заржавленный, голос.
     Я побрел,  спотыкаясь о стойки и такелаж.  Вдруг позади раздались шаги,
торопливые  и  нетвердые.  Это  был   все  тот  же  незнакомец.  Я  невольно
остановился. Он не подошел вплотную ко мне, и я  сквозь мрак ощутил какую-то
робость и удрученность в его походке.
     -  Простите,  -  поспешно  заговорил он, -  что  я  обращаюсь  к вам  с
просьбой. Я...  я, - он запнулся и от смущения не сразу мог продолжать, - я.
У  меня  есть личные...  чисто  личные причины искать  уединения...  тяжелая
утрата... я избегаю  общества  пассажиров... Вас я  не  имею в  виду... нет,
нет... Я хотел только попросить вас... вы меня очень обяжете, если никому на
борту  не  сообщите  о том, что  видели  меня  здесь... На это  есть...  так
сказать, личные причины, мешающие мне быть в настоящее время на людях... Да,
так вот, мне было бы чрезвычайно неприятно, если бы вы упомянули о том,  что
кто-то здесь ночью... что я...
     Слова  опять  застряли  у  него  в  горле. Я  поспешил  вывести его  из
замешательства, тотчас же обещав ему  исполнить его просьбу.  Мы пожали друг
другу руки. Потом я вернулся  в свою каюту и уснул  тяжелым, тревожным сном,
полным причудливых видении.

     Я  сдержал  слово и  никому  не  рассказал  о  странной  встрече,  хотя
искушение  было  велико.  Во  время  морского путешествия  всякая  мелочь  -
событие,  будь то  парус  на  горизонте,  взметнувшийся  над водой  дельфин,
завязавшийся новый  флирт или  случайная  шутка.  Кроме  того,  меня  мучило
желание  узнать  что-нибудь  об этом необыкновенном  пассажире Я  просмотрел
судовые списки в поисках подходящего имени, присматривался к людям, стараясь
отгадать,  не  имеют ли  они к нему отношения;  целый день  я  был во власти
лихорадочного  нетерпения  и  ждал  вечера, в  надежде снова  встретиться  с
незнакомцем. Психологические загадки неодолимо притягивают меня; они волнуют
меня  до безумия, и я  не  успокаиваюсь  до  тех  пор,  пока  мне не удается
проникнуть в их тайну, люди со странностями одним  своим присутствием  могут
зажечь  во мне такую жажду заглянуть им в душу,  которая немногим отличается
от страстного влечения к женщине. День показался  мне  бесконечно долгим.  Я
рано лег в  постель,  я  знал,  что  в  полночь  проснусь, что какая-то сила
разбудит меня.
     И действительно,  я  проснулся в тот же час, что и вчера. На светящемся
циферблате часов стрелки, перекрывая  одна другую, слились  в единую полоску
света. Я поспешно поднялся из душной каюты в еще более душную ночь.
     Звезды  сверкали, как  вчера,  и  обливали дрожавший пароход рассеянным
светом; в вышине горел Южный Крест. Все было,  как вчера, - в тропиках дни и
ночи более похожи на близнецов, чем в наших широтах, - только во мне не было
вчерашнего нежного, баюкающего, мечтательного опьянения. Что-то влекло меня,
тревожило, и я  знал, куда меня  влечет:  туда, к черной путанице снастей на
носу  -  узнать,  не  сидит  ли  он  там, неподвижный и таинственный. Сверху
раздался  удар корабельного колокола.  Меня словно что-то толкнуло.  Шаг  за
шагом  я  подвигался вперед, нехотя уступая какой-то притягательной силе. Не
успел я  еще добраться до места, как впереди что-то вспыхнуло, точно красный
глаз, - его трубка. Значит, он там.
     Я невольно вздрогнул и  остановился. Еще миг, и  я повернул бы обратно,
но что-то зашевелилось в темноте, кто-то встал, сделал  два шага,  и вдруг я
услышал его голос.
     -  Простите,  -  вежливо и  как-то виновато сказал  он, - вы, очевидно,
хотите  пройти  на  ваше место, но  мне показалось, что вы раздумали,  когда
увидели меня. Прошу вас, садитесь, я сейчас уйду.
     Я, со своей стороны, поспешил ответить, что  прошу его остаться и что я
отошел, чтобы не помешать ему.
     - Мне вы  не мешаете, -  не без горечи возразил он,  -  напротив, я рад
поговорить с  кем-нибудь. Уже десять  дней,  как я не  произнес ни  слова...
собственно  даже несколько лет...  и мне тяжело - я задыхаюсь, верно оттого,
что должен  нести свое бремя молча... Я больше  не  могу  сидеть в каюте,  в
этом...  в  этом гробу... я больше не  могу...  и людей я тоже не  переношу,
потому что они  целый день смеются...  Я не могу этого  выносить теперь... я
слышу это даже в каюте и затыкаю уши... правда, никто ведь не  знает, что...
они ничего не знают, а потом, какое дело до этого чужим...
     Он  снова запнулся и вдруг неожиданно и поспешно сказал: - Но я не хочу
стеснять вас... простите мою болтливость.
     Он поклонился  и хотел уйти. Но  я стал настойчиво удерживать его. - Вы
нисколько не  стесняете меня. Я тоже рад  побеседовать  здесь,  в тиши... Не
хотите ли?
     Я протянул ему портсигар,  и  он взял папиросу. Я зажег спичку. Снова в
колеблющемся свете появилось его лицо, оторвавшееся от черного фона; на этот
раз  оно было прямо  обращено ко мне.  Глаза  из-за очков впились в мое лицо
жадно и с какой-то безумной силой.  Мне стало жутко. Я  чувствовал, что этот
человек  хочет говорить, что  он должен  говорить.  И я знал,  что мне нужно
молчать, чтобы облегчить ему это.
     Мы  снова сели. В его углу стояло второе кресло, которое он и предложил
мне Мы курили, и по  тому, как беспокойно прыгало в темноте световое колечко
от  его папиросы, я  видел, что  его рука дрожит.  Но я молчал, молчал и он.
Потом вдруг его голос тихо спросил:
     - Вы очень устали?
     - Нет, нисколько.
     Голос во мраке снова на минуту замер.
     - Мне хотелось  бы  спросить  вас кое о  чем... то есть я хотел бы  вам
кое-что  рассказать.  Я  знаю,  я прекрасно знаю,  как нелепо  обращаться  к
первому  встречному,  однако...  я...   я  нахожусь  в  тяжелом  психическом
состоянии... Я  дошел  до предела, когда мне во что бы то ни  стало нужно  с
кем-нибудь поговорить... не то я погибну... Вы поймете меня, когда  я... да,
когда я вам  расскажу...  Я знаю, что  вы не можете помочь мне... но я прямо
болен от этого молчания... а больной всегда смешон в глазах других...
     Я  прервал его и  просил не терзаться напрасно. Пусть он, не стесняясь,
расскажет мне все... Конечно,  я  не  могу ему ничего обещать, но  на всяком
человеке лежит долг  предложить свою помощь. Когда мы видим ближнего в беде,
то, естественно, наш долг помочь ему.
     - Долг... предложить  свою помощь... долг сделать попытку... Так  и вы,
значит, думаете, что на нас лежит долг... долг предложить свою помощь?
     Трижды  повторил  он эти  слова.  Мне стало  страшно  от этого  тупого,
упорного повторения. Не сумасшедший ли этот человек? Не пьян ли он?
     Но, совершенно  точно угадав мою мысль, как будто я произнес  ее вслух,
он вдруг сказал совсем другим голосом:
     -  Вы, может  быть, принимаете меня за безумного  или  за пьяного? Нет,
этого  нет, пока  еще нет. Только  сказанное  вами странно поразило  меня...
поразило потому, что это как раз то, что меня сейчас мучит - лежит ли на нас
долг... долг...
     Он  снова  начал  запинаться.  Потом  умолк  и  немного   погодя  опять
заговорил:
     - Дело в том, что я врач.  В  нашей практике часто бывают такие случаи,
такие роковые...  Ну, скажем,  неясные случаи, когда не  знаешь, лежит ли на
тебе долг...  долг  ведь не один  - есть  долг перед ближним, есть еще  долг
перед самим  собой, и перед государством, и перед наукой...  Нужно помогать,
конечно,  для этого мы  и  существуем... но такие  правила  хороши только  в
теории... До каких пределов нужно помогать?.. Вот вы чужой  человек, и я для
вас чужой,  и  я прошу вас молчать о том, что вы  меня  видели... Хорошо, вы
молчите, исполняете  этот долг... Я прошу вас поговорить со мной, потому что
я прямо подыхаю от своего  молчания... Вы готовы выслушать меня... Хорошо...
Но это  ведь легко... А  что, если бы я  попросил вас  взять меня в охапку и
бросить за борт?.. Тут уж  кончается  любезность,  готовность помочь. Где-то
она должна кончаться...  там,  где дело касается  нашей жизни,  нашей личной
ответственности... где-то это должно кончаться... где-то должен прекращаться
этот долг... или,  может  быть,  как раз  у  врача он  не должен  кончаться?
Неужели врач должен быть каким-то спасителем, каким-то всесветным помощником
только потому,  что  у  него  есть диплом  с латинскими  словами; неужели он
действительно должен  исковеркать свою жизнь  и подлить  себе воды  в кровь,
когда какая-нибудь... когда какой-нибудь пациент является и требует от  него
благородства,  готовности  помочь,  добронравия?  Да,  где-нибудь  кончается
долг... там, где предел нашим силам, именно там...
     Он снова приостановился и затем продолжал:
     - Простите, я говорю с таким возбуждением, но я  не пьян... пока еще не
пьян... впрочем, не скрою от  вас, что  и это со мной  теперь часто бывает в
этом  дьявольском  одиночестве...  Подумайте  -  я  семь  лет  прожил  почти
исключительно  среди туземцев  и животных... тут  можно отучиться от связной
речи.  А  как  начнешь  говорить,  так  сразу  и  хлынет  через  край...  Но
подождите... да, я уже  вспомнил... я  хотел  вас спросить, хотел рассказать
вам один случай... лежит  ли на нас долг помочь...  с  ангельской  чистотой,
бескорыстно  помочь...  Впрочем, я  боюсь,  что  это будет  слишком  длинная
история. Вы в самом деле не устали?
     - Да нет же, нисколько.
     - Я... я очень признателен вам... Не угодно ли?
     Он пошарил где-то за  собой в темноте. Звякнули одна о другую две, три,
а то и больше бутылок, которые он, видимо, поставил возле себя. Он предложил
мне виски; я только пригубил свой стакан, но он разом опрокинул свой. На миг
между нами воцарилось молчание. Громко ударил колокол: половина первого.

     - Итак...  я хочу рассказать вам один случай.  Предположите, что врач в
одном... в маленьком городке...  или, вернее, в деревне... врач,  который...
врач, который...
     Он снова запнулся. Потом вдруг, вместе с креслом, рванулся ко мне.
     - Так ничего не выйдет. Я должен рассказать вам все напрямик, с  самого
начала, а  то  вы не поймете... Это  нельзя изложить  в виде примера, в виде
отвлеченного случая... я  должен рассказать вам свою историю. Тут не  должно
быть  ни  стыда, ни игры в прятки... передо  мной ведь тоже люди раздеваются
донага  и  показывают мне свои  язвы... Если хочешь, чтобы  тебе помогли, то
нечего вилять и утаивать... Итак, я не стану рассказывать  вам про  случаи с
неким воображаемым врачом... я раздеваюсь перед вами догола и говорю: "я"...
Стыдиться я разучился в этом собачьем  одиночестве, в этой проклятой стране,
которая выедает душу и высасывает мозг из костей.
     Вероятно, я сделал какое-то движение, так как он вдруг остановился.
     - Ах, вы протестуете... понимаю. Вы в восторге от тропиков, от храмов и
пальм, от всей романтики двухмесячной поездки. Да, тропики полны очарования,
если видеть их только из вагона железной дороги, из автомобиля, из колясочки
рикши: я сам это испытал, когда семь лет назад впервые приехал сюда. О чем я
только  не мечтал -  я хотел овладеть  языками и  читать священные  книги  в
подлинниках, хотел  изучать  местные  болезни, работать  для  науки, изучать
психику туземцев,  как  говорят на европейском жаргоне, -  стать миссионером
человечности и цивилизации. Всем,  кто сюда приезжает, грезится  тот же сон.
Но за невидимыми стеклами этой оранжереи человек теряет силы, лихорадка - от
нее ведь не уйти, сколько ни глотать хинина - подтачивает нервы, становишься
вялым и ленивым, рыхлым, как медуза. Европеец невольно теряет свой моральный
облик, когда попадает из больших городов в этакую проклятую болотистую дыру.
Рано  или поздно  пристукнет  всякого, одни  пьянствуют, другие курят опиум,
третьи звереют и свирепствуют  - так или иначе,  но  дуреют все. Тоскуешь по
Европе, мечтаешь о том, чтобы когда-нибудь опять пройти  по городской улице,
посидеть в  светлой комнате каменного дома, среди  белых людей; год за годом
мечтаешь об  этом, а наступит срок, когда  можно бы получить  отпуск, -  уже
лень  двинуться с места. Знаешь, что  всеми забыт, что ты чужой, как морская
ракушка, на которую  всякий наступает ногой. И  остаешься, завязнув  в своем
болоте, и  погибаешь в этих  жарких, влажных лесах. Будь  проклят  тот день,
когда я продал себя в эту вонючую дыру.
     Впрочем, сделал я это  не так уж добровольно. Я учился в Германии, стал
врачом,  даже  хорошим  врачом,   и   работал  при  Лейпцигской  клинике.  В
медицинских журналах того времени много писали о новом впрыскивании, которое
я  первый  ввел в практику.  Тут  я  влюбился  в  одну  женщину,  с  которой
познакомился  в  больнице; она довела  своего любовника до исступления, и он
выстрелил в  нее из  револьвера; вскоре и  я безумствовал не хуже  его.  Она
обращалась  со мной высокомерно  и  холодно,  это  и сводило  меня с  ума  -
властные  и  дерзкие женщины  всегда умели прибрать  меня к рукам, а эта так
скрутила меня, что я совсем  потерял голову.  Я  делал все, что  она хотела,
я... да что там, отчего мне  не сказать всего, ведь прошло уже семь лет... я
растратил  из-за  нее  больничные  деньги,   и  когда  это  выплыло  наружу,
разыгрался скандал. Правда, мой  дядя внес недостающую сумму, но моя карьера
погибла. В это время узнал, что голландское правительство вербует врачей для
колоний и предлагает подъемные. Я сразу подумал, что это,  верно,  не сахар,
если  предлагают  деньги  вперед!  Я знал,  что  могильные  кресты  на  этих
рассадниках малярии растут втрое быстрее, чем у нас; но когда человек молод,
ему всегда  кажется, что болезнь и смерть  грозят кому угодно, но только  не
ему.  Ну, что  же, выбора  у меня  не было, я поехал  в Роттердам,  подписал
контракт на  десять лет  и получил внушительную  пачку  банкнот.  Половину я
отослал домой, дяде, а другую выудила у меня в портовом квартале одна особа,
которая  сумела  обобрать меня дочиста только  потому,  что была удивительно
похожа  на ту проклятую кошку. Без денег,  без часов, без иллюзий  покидал я
Европу и не испытывал особой грусти,  когда наш пароход выбирался из гавани.
А потом я сидел на палубе, как сидите вы, как сидят все, и видел Южный Крест
и пальмы. Сердце таяло у меня в груди. Ах, леса, одиночество, тишина! мечтал
я. Ну,  одиночества-то  я получил довольно  Меня  назначили не в Батавию или
Сурабайю, в город, где есть  люди, и клубы, и гольф, и книги, и  газеты, а -
впрочем, название не играет никакой роли - на один из глухих постов в восьми
часах  езды от  ближайшего  города.  Два-три  скучных,  иссохших  чиновника,
несколько полуевропейцев  из туземных жителей - это было все мое общество, а
кроме него вширь и вдаль только лес, плантации, заросли и болота.
     Вначале  еще  было сносно.  Я  много  занимался  научными наблюдениями.
Однажды,  когда  опрокинулась  машина,  в  которой  вице-резидент   совершал
инспекционную поездку, и он сломал себе ногу, я один, без всяких помощников,
сделал  ему операцию - об этом много тогда говорили. Я собирал яды и  оружие
туземцев, занимался  множеством мелочей, лишь  бы не опуститься. Но  все это
оказалось  возможным  только до  тех пор, пока во мне  жила  привезенная  из
Европы сила;  потом я  завял  Европейцы наскучили  мне, я прервал  общение с
ними, пил и отдавался думам. Мне оставалось ведь всего три года, потом я мог
выйти на пенсию, вернуться в Европу, сызнова начать жить. Собственно говоря,
я уже ровно  ничего не делал и только ждал, лежал в своей берлоге и  ждал. И
так я  торчал бы там и по сей день, если бы не она... если бы  не  случилось
все это...

     Голос во мраке  умолк. И  трубка больше не тлела. Стало так тихо, что я
опять услышал плеск воды, пенившейся под носом парохода, и отдаленный глухой
стук  машины. Мне хотелось курить, но  я боялся зажечь спичку, боялся резкой
вспышки  огня и отсвета на его лице. Он все молчал. Я не знал, кончил ли он,
дремлет ли, или спит, таким мертвым казалось мне его молчание.
     Вдруг прозвучал отрывистый, сильный удар колокола: час Он встрепенулся,
и я снова услышал звон стакана Очевидно, его рука ощупью искала виски. Стало
слышно, как он глотает, затем вдруг его голос раздался снова, но на этот раз
он заговорил более напряженно и страстно.
     - Да, так вот... постойте... да,  вот как это было. Сижу я там, в своей
проклятой дыре, сижу неподвижно, как паук в  паутине,  уже целые месяцы. Это
было  как раз после ливней.  Неделю за неделей  дождь барабанил по крыше, ни
одна душа не заглядывала  ко мне, ни один европеец; изо дня  в день сидел  я
дома со своими  желтолицыми женщинами  и  своим  шотландским виски.  Я тогда
очень хандрил,  я  был  просто  болен Европой:  когда я читал в каком-нибудь
романе про светлые улицы и белых женщин, у  меня начинали дрожать  пальцы. Я
не могу в точности описать вам это состояние, это  особого рода  тропическая
болезнь: яростная, лихорадочная и в то же время бессильная тоска по родине.
     Так я  сидел тогда, кажется, с географическим атласом в руках, и мечтал
о путешествиях. Вдруг  раздается тревожный стук в дверь, и  я увидел  своего
боя  и   одну  из   женщин.  Лица  обоих  выражают  крайнее  изумление.  Они
докладывают, перебивая друг друга и вытаращив глаза меня спрашивает какая-то
дама, леди, белая женщина.
     Я  вскакиваю Я не  слышал  шума экипажа  или автомобиля.  Белая женщина
здесь, в этой глуши?
     Я  готов   уже  сбежать  с  лестницы,  но  делаю  над  собой  усилие  и
останавливаюсь. Смотрю  мельком в зеркало, наскоро  привожу  себя немного  в
порядок. Я нервничаю, чувствую беспокойство, меня мучит дурное предчувствие,
так как я не знаю никого на свете, кто по дружбе  пришел бы ко мне. Наконец,
я спускаюсь вниз.
     В  передней  ждет  дама. Увидев  меня,  она  поспешно направляется  мне
навстречу. Густая дорожная  вуаль закрывает ее лицо. Я  хочу поздороваться с
ней, но она сама начинает говорить.
     -  Добрый  день, доктор, - начинает  она по-английски. (Ее речь кажется
мне слишком плавной и как бы наперед заученной.) -  Простите, что я врываюсь
к вам. Но мы были  как раз на станции, наш автомобиль остался там. - "Почему
она  не подъехала к дому?" - молнией промелькнуло у меня в голове. - И вот я
вспомнила, что вы живете здесь. Я так много слышала о вас, с вице-резидентом
вы проделали прямо чудо, его  нога отлично  зажила,  он  опять  уже играет в
гольф.  Да,  да,  у нас все говорят об этом,  и мы  охотно отдали  бы нашего
ворчливого военного врача и обоих других в придачу,  если  бы вы переехали к
нам. Вообще, почему вас никогда не видно? Вы живете, точно йог...
     И так  она тараторит  без  конца, торопится и  не  дает мне вставить ни
слова. Что-то нервное и неспокойное чувствуется в этой пустой  болтовне, и я
сам заражаюсь  беспокойством своей  гостьи. Почему она  так  много  говорит,
задаю я  себе  вопрос,  почему  не называет  себя? Почему не  снимает вуали?
Лихорадка  у нее, что ли?  Больна  она? Сумасшедшая? Я все сильнее волнуюсь,
чувствую себя  в  смешном положении, стоя  так перед  ней  под  неиссякаемым
потоком  ее болтовни.  Наконец,  она  на миг останавливается, и  я прошу  ее
наверх.  Она  делает  своему  бою  знак  остаться  и  первая  поднимается по
лестнице.
     - Как у  вас мило, -  говорит она,  осматривая  мою комнату. - О, какая
прелесть, книги! Я хотела  бы  их  все  прочесть! - Она подходит  к  полке и
рассматривает названия книг. В первый раз  с тех пор как  я вышел к ней, она
на минуту умолкает.
     - Разрешите предложить вам чаю? - спрашиваю я.
     Она, не оборачиваясь, продолжает рассматривать корешки книг.
     - Нет,  спасибо, доктор... нам нужно сейчас  же ехать дальше...  у меня
мало времени... это была  ведь просто прогулка... Ах, у вас есть и Флобер, я
его так люблю... чудесная, удивительная вещь его "Education sentimentale"...
(1)  Я вижу,  вы  читаете и по-французски. Чего  только вы  не знаете!.. Да,
немцы...  их  всему  учат  в школе...  Право,  удивительно -  знать  столько
языков!..  Вице-резидент бредит  вами и всегда говорит,  что вы единственный
хирург, к кому  он  лег бы  под нож... Наш старый доктор годится только  для
игры в бридж... Кстати,  знаете ли (она все еще говорит,  не  оборачиваясь),
сегодня  мне  самой  пришло в  голову, что хорошо было  бы  посоветоваться с
вами... а мы  как  раз проезжали мимо, я и подумала... Ну, вы сегодня, может
быть, заняты... я лучше заеду в другой раз.
     "Наконец-то  ты раскрыла карты!" - сейчас  же подумал я. Но я и виду не
подал и заверил ее, что сочту за честь быть  полезным ей теперь или когда ей
угодно.
     - У меня ничего  серьезного, - сказала она, полуобернувшись  ко мне и в
то  же  время  перелистывая  книгу, снятую  с  полки,  -  ничего серьезного,
пустяки...  женские неполадки, головокружение, обмороки.  Сегодня  утром, во
время езды, на  повороте  мне вдруг стало  дурно, я упала без чувств...  бой
должен  был  поднять меня  и принести  воды... Ну, может быть, шофер слишком
быстро ехал... как вы думаете, доктор?
     - Так трудно сказать. У вас часто подобные обмороки?
     - Нет... то есть да... в последнее  время... именно  в самое  последнее
время... да... обмороки и тошнота.
     Она уже  опять  повернулась к книжному шкафу,  ставит  книгу  на место,
вынимает  другую и  начинает перелистывать. Удивительно,  почему это она все
перелистывает...  так  нервно,  почему не  подымает  глаз  из-под  вуали?  Я
намеренно  ничего  не  говорю. Мне хочется  заставить ее ждать. Наконец, она
снова начинает гоном легкой болтовни:
     -  Не  правда  ли,  доктор,  в  этом  нет  ничего  серьезного?  Это  не
какая-нибудь опасная тропическая болезнь?
     -  Я  должен  сначала посмотреть,  нет  ли у  вас  жара. Позвольте  ваш
пульс...
     Я направляюсь к ней, но она слегка отстраняется.
     - Нет, нет, у меня нет жара... безусловно, безусловно нет... я  измеряю
температуру каждый день, с  тех пор... с тех пор, как начались эти обмороки.
Жара нет, всегда тридцать шесть и четыре. И желудок в порядке.
     Я  медлю. Во мне  все растет  подозрение: я чувствую,  что эта  женщина
чего-то от меня  хочет, в такую глушь ведь не приезжают,  чтобы поговорить о
Флобере. Я заставляю ее ждать минуту, другую. -  Простите, - говорю я затем,
- разрешите мне задать вам несколько вопросов?
     - Конечно, вы ведь врач! - отвечает она, но тут же опять поворачивается
ко мне спиной и начинает перебирать книги.
     - У вас есть дети?
     - Да, сын.
     - А было ли у вас... было ли  у вас раньше... я хочу сказать - тогда...
были ли у вас подобные явления?
     - Да.
     Ее голос стал теперь совсем другим, отчетливым, без всякого жеманства и
нервности.
     - А  возможно ли, чтобы вы...  простите за вопрос... возможно ли, чтобы
сейчас была та же причина?
     - Да.
     Резко,  словно острым ножом,  отрезала она это. Ничто  не дрогнуло в ее
лице, которое я видел в профиль.
     - Лучше всего, сударыня, если  я  осмотрю вас... вы разрешите попросить
вас... перейти в другую комнату?
     Тут  она  вдруг  оборачивается. Сквозь  вуаль  я  чувствую ее холодный,
решительный взгляд, устремленный на меня.
     - Нет... в этом  нет надобности... я  вполне  уверена  в причине  моего
недомогания.

     Голос на мгновение умолк. В темноте снова блеснул наполненный стакан.
     - Итак, слушайте... но  сначала постарайтесь  вдуматься  во  все это: к
человеку, погибающему от  одиночества, вторгается женщина, впервые за  много
лет  белая  женщина  переступает  порог его  комнаты... И  вдруг я  чувствую
присутствие  в  комнате  чего-то  зловещего,  какой-то  опасности.  Я   весь
похолодел:  мной  овладел  страх перед  железной  решимостью  этой  женщины,
начавшей с беспечной  болтовни,  а потом  вдруг обнажившей  свое требование,
словно сверкнувший клинок. Я знал ведь,  чего она от меня хотела, угадал это
сразу - не  в первый раз женщина обращалась ко мне с такой просьбой,  но они
приходили не так,  приходили  пристыженные и умоляющие,  плакали и заклинали
спасти их. Но тут была... тут  была железная, чисто мужская  решимость...  с
первой секунды почувствовал я, что эта женщина сильнее меня... что она может
подчинить меня своей воле... Однако... однако... во мне поднималась какая-то
злоба...  гордость  мужчины, обида, потому что... я сказал уже, что с первой
секунды, даже раньше чем я увидел эту женщину, я почувствовал в ней врага.
     Сначала я молчал.  Молчал упорно и ожесточенно.  Я  чувствовал, что она
смотрит на меня из-под вуали, смотрит прямо, требовательно и хочет заставить
меня говорить.  Но  я не  уступал.  Я заговорил, но... уклончиво... невольно
переняв ее болтливый,  равнодушный  тон.  Я  притворялся,  что не понял  ее,
потому  что - не знаю, можете  ли  вы  понять  это  -  я хотел  заставить ее
высказаться яснее,  я не  хотел  предлагать, наоборот...  хотел,  чтобы  она
попросила...  именно  она, явившаяся с таким повелительным видом... И, кроме
того,  я знал,  какую власть  надо мной  имеют такие высокомерные,  холодные
женщины.
     Я ходил вокруг да  около,  говорил,  что ей нечего опасаться, что такие
обмороки в порядке вещей,  более того, они даже являются залогом нормального
развития  беременности.  Я  приводил  случаи из  медицинских  журналов...  Я
говорил, говорил спокойно и  легко, рассматривая  ее недомогание  как  нечто
весьма обычное, и... все ждал,  что она меня остановит. Я знал, что  она  не
выдержит.
     И действительно, она резким движением прервала меня, словно отметая все
эти успокоительные разговоры.
     - Меня, доктор, не  это тревожит. В  тот раз,  когда  я  носила первого
ребенка,  мое  здоровье было в лучшем состоянии... но теперь я уж не та... у
меня бывают сердечные припадки...
     -  Вот как,  сердечные  припадки?  -  повторил  я,  изображая  на  лице
беспокойство. - Сейчас послушаем! -  Я сделал вид,  что встаю, чтобы достать
трубку.  Но она мгновенно остановила меня.  Голос  ее  звучал теперь резко и
повелительно, как команда.
     - У меня бывают припадки, доктор, и я попрошу вас верить моим словам. Я
не  хотела бы терять время на исследования - вы могли  бы, думается, оказать
мне немного больше доверия. Я,  со своей стороны,  достаточно доказала  свое
доверие к вам.
     Теперь это была уже борьба, открыто брошенный вызов. И я принял его.
     - Доверие требует откровенности, полной откровенности. Говорите ясно, я
ведь врач. И первым делом снимите вуаль, садитесь сюда, оставьте книги и все
эти уловки. К врачу не приходят под вуалью.
     Гордо выпрямившись, она окинула меня взглядом. Минуту помедлила.  Потом
села  и  подняла  вуаль.  Я  увидел  лицо  -  такое, какое  боялся  увидеть:
непроницаемое,   свидетельствующее   о   твердом,   решительном   характере,
Отмеченное не зависящей от возраста красотою, с серыми глазами,  какие часто
бывают у  англичанок, - очень спокойные, но скрывающие затаенный огонь.  Эти
тонкие сжатые  губы умели хранить тайну. Она смотрела на меня повелительно и
испытующе, с такой холодной жестокостью, что  я не выдержал и невольно отвел
взгляд.
     Она  слегка постукивала пальцами по  столу.  Значит, и  она нервничала.
Затем она вдруг сказала: - Знаете вы,  доктор, чего  я от  вас хочу,  или не
знаете?
     - Кажется, знаю.  Но лучше поговорим начистоту. Вы  хотите освободиться
от вашего состояния...  хотите, чтобы я избавил вас от  обмороков и тошноты,
устранив... устранив причину. В этом все дело?
     - Да.
     Как нож гильотины, упало это слово.
     - А вы знаете, что подобные эксперименты опасны... для обеих сторон?
     - Да.
     - Что закон запрещает их?
     - Бывают  случаи,  когда это  не только  не  запрещено,  но,  напротив,
рекомендуется.
     - Но это требует заключения врача.
     - Так вы дайте это заключение. Вы - врач.
     Ясно, твердо, не мигая, смотрели на меня ее глаза. Это был приказ, и я,
малодушный человек, дрожал, пораженный демонической силой  ее воли. Но я еще
корчился, не хотел показать, что уже раздавлен. "Только не спешить! Всячески
оттягивать!  Принудить  ее  просить",  -  нашептывало мне  какое-то  смутное
вожделение.
     - Это  не  всегда  во  власти врача.  Но я  готов...  посоветоваться  с
коллегой в больнице...
     - Не надо мне вашего коллеги... я пришла к вам.
     - Позвольте узнать, почему именно ко мне?
     Она холодно взглянула на меня.
     - Не вижу причины скрывать это от вас. Вы живете  в стороне, вы меня не
знаете,  вы хороший врач, и вы... - она в первый раз запнулась,  - вероятно,
недолго пробудете в  этих  местах, особенно если...  если вы сможете  увезти
домой значительную сумму.
     Меня так и обдало  холодом. Эта сухая, чисто коммерческая расчетливость
ошеломила  меня. До сих пор губы ее еще  не  раскрылись  для просьбы, но она
давно уже  все вычислила и сначала выследила  меня, как дичь, а потом начала
травлю.  Я чувствовал,  как  проникает  в  меня  ее  демоническая  воля,  но
сопротивлялся с  ожесточением.  Еще  раз заставил  я себя принять деловитый,
почти иронический тон.
     - И эту значительную сумму вы... вы предоставили бы в мое распоряжение?
     - За вашу помощь и немедленный отъезд.
     - Вы знаете, что я, таким образом, теряю право на пенсию?
     - Я возмещу вам ее.
     -  Вы  говорите очень ясно... Но я хотел бы еще большей  ясности. Какую
сумму имели вы в виду в качестве гонорара?
     - Двенадцать тысяч гульденов, с выплатой по чеку в Амстердаме.
     Я задрожал... задрожал от  гнева и... от восхищения. Все она рассчитала
- и сумму, и способ платежа, принуждавший меня к отъезду; она меня оценила и
купила, не зная  меня,  распорядилась мной, уверенная  в своей  власти.  Мне
хотелось ударить  ее по лицу... Но  когда я  поднялся  (она тоже  встала)  и
посмотрел ей  прямо в глаза, взглянув на этот плотно сжатый рот, не желавший
просить,  на   этот  надменный  лоб,  не  желавший  склониться,  мной  вдруг
овладела...  овладела... какая- то жажда  мести, насилия. Должно быть, и она
это почувствовала, потому что высоко подняла брови, как делают, когда  хотят
осадить навязчивого человека; ни она, ни я уже  не скрывали своей ненависти.
Я  знал,  что  она  ненавидит  меня, потому  что  нуждается  во мне, а я  ее
ненавидел  за то...  за то,  что она не хотела просить. В эту секунду, в эту
единственную секунду молчания мы в первый раз заговорили  вполне откровенно.
Потом, словно липкий гад, впилась в меня мысль, и я сказал... сказал ей...
     Но постойте, так вам не понять, что я сделал... что сказал... мне нужно
сначала объяснить вам, как... как зародилась во мне эта безумная мысль...

     Опять тихонько звякнул во тьме  стакан. И голос продолжал с еще большим
волнением:
     - Не  думайте, что  я  хочу умалять  свою вину,  оправдываться, обелять
себя... Но вы без этого не поймете... Не знаю, был ли я когда-нибудь хорошим
человеком... но, кажется, помогал я всегда охотно... А там  в моей  собачьей
жизни  это  была ведь  единственная радость:  пользуясь  горсточкой  знаний,
вколоченных в  мозг, сохранить жизнь живому  существу...  Я чувствовал  себя
тогда господом богом...  Право, это  были мои лучшие минуты, когда  приходил
этакий желтый парнишка, посиневший от  страха, с змеиным укусом на  вспухшей
ноге, слезно умоляя, чтобы ему не отрезали ногу, и я умудрялся спасти его. Я
ездил  в самые отдаленные места, чтобы помочь лежавшей  в лихорадке женщине;
случалось мне оказывать и  такую помощь,  какой ждала  от  меня  сегодняшняя
посетительница, - еще  в  Европе, в клинике. Но  тогда я чувствовал,  что  я
кому-то нужен, тогда я знал, что спасаю кого-то от смерти или от отчаяния, а
это и нужно самому помогающему, - сознание, что ты нужен другому.
     Но эта женщина - не знаю, сумею ли  я объяснить вам,  - она  волновала,
раздражала  меня с той минуты, как вошла, словно мимоходом, в мой дом. Своим
высокомерием она вызывала меня на сопротивление, будила во мне все... как бы
это сказать... будила все подавленное, все скрытое, все злое. Меня сводило с
ума,  что  она  разыгрывает  передо  мной  леди  и  с  холодным  равнодушием
предлагает мне сделку, когда речь идет о жизни и смерти. И потом... потом...
в конце концов от игры в гольф не родятся дети... я знал... то  есть я вдруг
с ужасающей ясностью подумал -  это и была та  мысль, - с ужасающей ясностью
подумал о  том,  что эта спокойная, эта неприступная,  эта холодная женщина,
презрительно поднявшая  брови  над  своими стальными глазами, когда прочла в
моем взгляде отказ...  почти негодование,  -  что она  два-три  месяца назад
лежала в постели с мужчиной и, может быть, стонала от наслаждения, и тела их
впивались  друг  в друга,  как уста  в поцелуя... Вот  это,  вот это  и была
пронзившая меня мысль, когда она посмотрела  на меня с таким высокомерием, с
такой  надменной холодностью, словно  английский офицер...  И тогда, тогда у
меня  помутилось в  голове...  я обезумел  от желания унизить  ее... С этого
мгновения я видел сквозь платье ее голое тело... с этого мгновения  я только
и  жил мыслью овладеть ею,  вырвать  стон  из  ее жестоких  губ,  видеть эту
холодную, эту гордую женщину в угаре страсти, как тот, другой, которого я не
знал. Это...  это  я и хотел  вам объяснить... Как я ни опустился, я никогда
еще не злоупотреблял своим положением врача... но здесь не было влечения, не
было ничего сексуального, поверьте мне... я  ведь не  стал бы  отпираться...
только  страстное желание победить ее гордость... победить как мужчина... Я,
кажется,  уже говорил вам, что высокомерные, по виду холодные женщины всегда
имели надо мной особую власть... но теперь, теперь к этому прибавлялось  еще
то,  что  я  уже  семь  лет  не  знал  белой  женщины,  что  я  не  встречал
сопротивления...   Здешние   женщины,   эти  щебечущие  милые   создания,  с
благоговейным трепетом отдаются белому человеку, "господину"... Они смиренны
и покорны,  всегда  доступны, всегда  готовы угождать  вам с тихим гортанным
смехом... Но  именно  из-за этой покорности,  из-за этой рабской угодливости
чувствуешь себя свиньей...  Понимаете ли  вы теперь,  понимаете ли  вы,  как
ошеломляюще подействовало на меня  внезапное  появление этой женщины, полной
презрения  и ненависти, наглухо замкнутой и  в то  же время  дразнящей своей
тайной и напоминанием о недавней страсти... когда  она дерзко вошла в клетку
такого  мужчины, как я, такого  одинокого,  изголодавшегося, отрезанного  от
всего мира полузверя... Это... вот это  я хотел вам сказать, чтобы вы поняли
все остальное... поняли то, что  произошло потом.  Итак... полный  какого-то
злого  желания,   отравленный  мыслью   о   ней,   обнаженной,  чувственной,
отдающейся,  я  внутренне весь подобрался  и разыграл равнодушие. Я  холодно
произнес:
     - Двенадцать тысяч гульденов?.. Нет, на это я не согласен.
     Она   взглянула   на  меня,  немного   побледнев.   Вероятно,  она  уже
догадывалась, что мои отказ вызван не алчностью. Все же она спросила:
     - Сколько же вы хотите?
     Но я не желал продолжать разговор в притворно равнодушном тоне.
     - Будем играть в открытую. Я не делец... не бедный аптекарь из "Ромео и
Джульетты", продающий  яд за corrupted gold (2); может  быть, я меньше всего
делец... этим путем вы своего не добьетесь.
     - Так вы не желаете?
     - За деньги - нет.
     На миг между нами воцарилось молчание.  Было  так тихо,  что я в первый
раз услышал ее дыхание.
     - Чего же вы еще можете хотеть?
     Тут меня прорвало:
     - Прежде всего я хочу, чтобы вы... чтобы вы не обращались ко мне, как к
торгашу,  а как к человеку... Чтобы вы, если вам  нужна помощь, не... совали
сразу же ваши гнусные деньги... а попросили... попросили меня, как человека,
помочь вам,  как  человеку...  Я не только  врач,  у меня не только приемные
часы... у меня бывают и другие часы... может быть, вы пришли в такой час...
     Она минуту молчит. Потом ее губы слегка кривятся,  дрожат, и она быстро
произносит:
     - Значит, если бы я вас попросила... тогда вы бы это сделали?
     -  Вот  вы уже  опять  торгуетесь! Вы  согласны попросить  только в том
случае, если я сначала обещаю! Сначала вы должны меня попросить, тогда я вам
отвечу.
     Она вскидывает голову, как норовистый конь. С гневом смотрит на меня.
     - Нет, я не стану вас просить. Лучше погибнуть!
     Тут мною овладевает гнев, неистовый, безумный гнев.
     -  Тогда требую я,  раз  вы не  хотите просить. Я думаю,  мне не  нужно
выражаться  яснее  -  вы знаете, чего я от  вас хочу.  Тогда... тогда  я вам
помогу.
     Она с  изумлением  посмотрела  на меня. Потом - о, я  не могу,  не могу
передать, как ужасно это было, - на миг ее лицо словно окаменело, а потом...
потом она вдруг расхохоталась... с неописуемым презрением  расхохоталась мне
прямо в лицо... с презрением, которое уничтожило меня... и в то же время еще
больше  опьянило...  Это  было  похоже  на  взрыв,  внезапный,  раскатистый,
мощный... Такая огромная сила  чувствовалась в этом презрительном смехе, что
я...  да,  я  готов  был  пасть  перед  ней  ниц  и целовать  ее  ноги.  Это
продолжалось одно мгновение... словно молния огнем опалила меня... Вдруг она
повернулась и быстро пошла к двери.
     Я  невольно  бросился  за  ней... хотел  объяснить ей...  умолять ее  о
прощении... моя сила  была  ведь  окончательно сломлена...  но  она  еще раз
оглянулась и проговорила... нет, приказала:
     - Посмейте только идти за мной или выслеживать меня... Пожалеете!
     В тот же миг за ней захлопнулась дверь.

     Снова  пауза.  Снова  молчание... Снова  неумолчный  шелест,  словно от
струящегося лунного света. И, наконец, опять его голос:
     -  Хлопнула дверь... но  я стоял, не двигаясь  с места...  Я был словно
загипнотизирован ее приказом... я  слышал, как она спускалась  по  лестнице,
как закрылась входная дверь... я слышал все и всем существом рвался к ней...
чтобы  ее... я не знаю, что. Чтобы  вернуть ее, или ударить, или задушить...
но  только бежать за  ней...  за  ней... Но я  не  мог  это  сделать, не мог
шевельнуться, словно меня парализовало электрическим током... я был поражен,
поражен в самое сердце убийственной молнией ее взора... Я знаю, что этого не
объяснить и не рассказать... Это  может показаться смешным, но я все стоял и
стоял... и.  Прошло  несколько  минут, может быть  пять, может  быть десять,
прежде чем я мог оторвать ногу от земли...
     Но как только я сделал шаг, я уже весь горел и готов был бежать... Вмиг
слетел я с лестницы... Она ведь могла пойти только к станции... Я бросаюсь в
сарай за  велосипедом, вижу,  что забыл ключ, срываю засов, бамбук трещит  и
разлетается в  щепы, и вот  я  уже на  велосипеде и несусь  ей вдогонку... я
должен... я должен догнать ее, прежде чем она сядет в автомобиль... я должен
поговорить с ней...
    

Цвейг, Стефан. Амок. Ч.2

 
К разделу добавить отзыв
Все права защищены, при использовании материалов сайта необходима активная ссылка на источник